Вонгозеро

Найдите теплое место, приготовьте себе воды, вы скоро не сможете ходить, понимаете?

Мечтательное выражение на небритом и грязном лице незнакомца пропало — он перестал улыбаться и, нахмурившись, враждебно поглядел на доктора.

— «Приготовьте воды», — передразнил он, и лицо его скривилось. — Стану я ждать. Как прижмет, прогуляюсь вон, до порта хотя бы — раз! и все. — Еще один, более жестокий приступ кашля снова скрутил его; перед тем как разогнуться, он сплюнул себе под ноги — и плевок растекся красным на утоптанном снегу.

— У вас жар, — сказал доктор, — это очень быстрая болезнь — вам прямо сейчас нужно в тепло.

— Ты давай, езжай отсюда, умник, — с неожиданной злостью произнес незнакомец, — а то я сейчас подойду поближе да подышу на тебя, понял?

Когда мы отъезжали, снова выстраиваясь гуськом на заброшенной, разоренной центральной улице, я оглянулась, чтобы еще раз увидеть белоснежную «Скорую» с откинутым бортом и торчащие из нее ноги в расшнурованных ботинках — сидевший в ней человек уже как будто совершенно забыл о нас: напряженно склонившись, он старательно откручивал проволоку, прижимающую пластмассовую пробку — как раз перед тем, как его согнутая фигура скрылась из вида, раздался хлопок и короткий, хриплый смех.

— Надо было оставить ему еды, — глухо сказал доктор. — Хотя бы немного. Нельзя было оставлять его так… У вас же есть, наверное?..

— Не нужна ему наша еда, — отозвался Сережа, когда мы проскочили под железнодорожный мост, легко, беспрепятственно; где-то далеко за спиной у нас еще постукивали одиночные выстрелы, но каменные здания уже уступили место обыкновенным деревянным домишкам, почти деревенским, мимо которых мы летели облегченно, ускоряясь. Этот страшный — самый страшный из всех, которые нам довелось увидеть — город вот-вот должен был кончиться. — Ничего ему уже не нужно.

— Вы не понимаете! — закричал вдруг доктор. — Не понимаете! Так нельзя! Это… это бесчеловечно. Я врач, поймите же наконец, это мой долг — помогать, облегчать страдания, а теперь каждый день, каждый час теперь заставляет меня действовать вопреки всему, во что я верил всю жизнь… Я не могу — так.

Он замолчал, прожигая глазами Сережин затылок; за окном мелькнула перечеркнутая табличка «Медвежьегорск», потом синий указатель «Ленинград — Юстозеро — Мурманск».

— А, вы все равно не поймете, — горько произнес он, когда мы выскочили на трассу.

— Ну почему же — не пойму, — ровно сказал Сережа. — Я вчера убил человека.