Волынская мадонна

Леся подталкивала к нему Елисеева. В голове у нее что-то стучало про последний шанс.

– Уходи! – прорычал Елисеев. – Это приказ! Дура, что ты делаешь? Все равно догонят.

На самом краю обрыва он подвернул ногу, закричал от боли, повалился в мох. Как тащить такую тушу? Все же Леся не оставляла попыток, тужилась, тянула его за руку. Он понял, что эта упрямая особа сдохнет тут, но не уйдет, оттолкнул ее от себя.

Леся потеряла равновесие, загремела в овраг. Она катилась по крутому склону, билась обо что попало, вопила от боли и отчаяния, влетела в гущу кустарника на дне оврага, ударилась головой и потеряла сознание. Впрочем, в отключающемся мозгу отметилось, как возбужденные бандеровцы наперебой палят сверху, кусты трясутся, комья глины катятся по склону.

– Так вот всех вас и убили, – обдумав услышанное, проговорил Шелест и хмыкнул. – Тем не менее вы сидите здесь и как-то не похожи на сгнившие тела.

– Контузило меня, когда ребят прикрывал, – буркнул Замула, опуская глаза в пол. – Башкой ткнулся в листву, так и провалялся целую вечность. Бандеровцы решили, что я помер, мимо пробежали. Когда очнулся, уже темно, ни фонаря, ни спичек. А ночь безлунная. С башкой стряслось что-то. – Он для наглядности постучал себя по черепу, мол, я не виноват, голова отключилась. – Помню, брел куда-то, потом опять упал, в обморок провалился. Кричать боялся, не знал, где противник. Полночи выходил на ту дорогу, по которой подводы прибыли.

– А я на нее даже не вышел, – проговорил Романюк. – Увел за собой погоню. Несколько человек за мной бросились. Помню, стрелял, последнюю гранату в них кинул. А там болото, не такое, чтобы намертво провалиться, но по пояс точно засосет. Поскользнулся, с тропы съехал, да в эту жижу и угодил. Всосало меня так, что только голова осталась, и та вся в ветках и лишайнике. Нахлебался досыта, чуть не задохнулся. Руку вытянул, а там под обрывом корни старой ивы. Вцепился в них, да так и лежал. Хлопцы мимо меня бегали туда-сюда, ругались страшно. Слышал, как Леська товарища полковника уводила. Только у нее «ППШ» и остался. Потом жуткая пальба учинилась. Тогда-то я и скис, решил, что хана всем. Рука отнималась, кое-как сам себя вытащил, а когда вставал, ступню чуть не насквозь сучком коряги проткнул. Сапог прохудился, подошва отошла, все раскисло. Ощущение – озвереть, словно всего до макушки проткнуло. Крови вытекло до черта. Вроде сознание терял, ни хрена не помню. Вещмешок за спиной, все насквозь мокрое, а бинты в водостойком пакете. Я ногу обеззаразил, как уж смог, замотал, сапог не стал надевать, от него уже толку не было. Так и ковылял. На дорогу не пошел, двинул туда, где Леська с полковником сгинула. Но, видать, промахнулся. Плутал, пока светать не начало. Наткнулся на двух дохлых бандюков, больше никого не видел.