Волынская мадонна

Пусть этим человеком буду я. Мне не в чем признаваться, товарищ майор. Надеюсь, что когда-нибудь это недоразумение прояснится. Если меня осудят, кто-нибудь позаботится о моей дочери и маме? Лизонька – очень милый и ласковый ребенок. Ей всего четыре года, а она уже знает все буквы, может составлять слова. – При мысли о девочке ее глаза потеплели. – Со мной-то ладно, пусть все побыстрее кончится, но ребенок ведь ни в чем не виноват.

– Маленькие дети в нашей стране не пропадают, Олеся Владимировна, – сказал Шелест. – Если у органов не будет претензий к вашей маме, то она займется воспитанием внучки. В противном случае девочка будет передана в детский дом, где ей окажут надлежащие уход и заботу.

– Господи, вот этого я и боюсь! – Олеся опустила голову, чтобы скрыть набежавшую слезу.

Шелест неловко себя чувствовал, прятался за напускной суровостью. Злость испарилась, заныла совесть.

«Какая совесть на этой войне? – уговаривал он себя. – Такой же рудимент, как аппендикс! Но я словно на канцелярской кнопке сижу. В чем причина? В этой вот женщине? А если она враг? А ведь я – какое-никакое ответственное лицо».

– Но почему? – Олеся подняла голову, в глазах ее замерцал тусклый зеленый огонек. – На основании чего меня обвиняют?

– Вас подозревают, – поправил ее Шелест. – Если подозрения не подтвердятся, вы вернетесь к работе и к родным. Ваши товарищи по отряду подозреваются наравне с вами.

– Но почему именно мы? – Голос женщины задрожал. – Как вы это представляете? Нас разбросало по лесу, двое лежали без сознания, третий застрял в болоте… – Она осеклась и, кажется, наконец-то начала работать головой.

Потом Леся покосилась на фуражку, продырявленную бандитской пулей. Та по-прежнему лежала на столе.

Женщина недоуменно моргнула и спросила:

– Что у вас с фуражкой?

– Износилась, – ответил Шелест и улыбнулся.

Глава 12

Майор не мог уснуть, ворочался с боку на бок. Гальперин безмятежно храпел. Настя вертелась на полу, потом заявила, что этот фон не для нее, завернулась в одеяло и ушла в дальнюю комнату, волоча за собой матрас.

Ее уход взрыва эмоций не вызвал. Но сон не шел. Темнота была почти кромешной. Лишь тонкие лунные ниточки просачивались сквозь щели в ставнях.

В первом часу ночи Станислав поднялся, сунул ноги в сапоги, стащил со стула автомат и побрел на крыльцо курить. Он дымил, облокотившись на загородку, смотрел на звезды, формирующие где-то там далеко галактики и туманности.

Округу обволакивала звенящая тишина. Двор, окольцованный высоким забором, был погружен в полумрак. В нем создавался какой-то собственный, обособленный мирок.

Мысли майора витали в пределах минувшего дня. Вереница живых и мертвых лиц тянулась перед глазами.