Агнесса среди волков

Я тогда считала его поведение эгоистическим, сейчас я понимаю, что нормальная жена сочла бы его чуть ли не идеальным мужем.

Но я не могла быть нормальной женой — я еще тогда до этого не дозрела. Сейчас, может быть, все было бы по-другому, но в то время я считала, что замужество не должно быть более деликатным названием рабства, а под рабством я понимала прикованность к дому. Нет, я и тогда не была ярой феминисткой, я просто считала свое право на реализацию своих стремлений более важным, чем мир в семье. Я всегда была энергичной, и мне не трудно было убрать в доме, приготовить обед и так далее. Но я совершенно не понимала, почему муж не может сам подогреть себе обед, если жена поступила на вечерний факультет. Не гуляю же я в конце концов, а учусь!

Конечно, Марк тоже был хорош — он-то не желал считаться с моими прихотями! Он считал, что жена — это то, что целиком принадлежит ему; пока мы жили с ним в гражданском браке, он старался не показывать свои собственнические инстинкты — тогда я могла еще уйти в любой момент, теперь же я была его вещью… Во всяком случае, именно эти слова я как-то бросила ему в лицо во время ссоры."

"А ссорились мы гораздо чаще, чем мне это доставляло удовольствие. Когда у Марка было плохое настроение, он бывал просто невыносим. К сожалению, был один фактор, который неизменно приводил его в дурное расположение духа: он ненавидел рано вставать, а ему приходилось каждое утро приходить на работу в свое издательство к десяти утра, вообще-то к девяти, но на это его уже никак не могло хватить. Я сама сова, но Марк — сова в квадрате, если не в кубе. Каждое утро повторялось одно и то же: я вставала по звонку будильника, тормошила его, умывалась и пыталась его разбудить, делала зарядку — танцевала под очень громкую музыку — и одновременно стаскивала с него одеяло, наконец готовила завтрак и буквально тащила его, заспанного, едва продирающего глаза, на кухню.

Как-то раз мне не удалось его поднять: он пробормотал что-то вроде: «Мне сегодня к двум», зарылся поглубже под одеяло, прикрыл голову моей подушкой и уже ни на что не реагировал. Я в тот день торопилась, поэтому оставила его досыпать, а сама убежала. Вечером он устроил мне разнос: оказывается, у них в отделе была с утра проверка, и его ожидали крупные неприятности; виноватой во всем, естественно, оказалась я.

Кормить его завтраком было адской мукой: он беспрерывно ворчал: это невкусно, в этом слишком много холестерина, очевидно, я пытаюсь его отравить… Я все стоически терпела и молчала, но как-то раз, когда он заявил, что оладьи сгорели и несъедобны, я схватила сковородку и швырнула их ему прямо в лицо. Сейчас, наверное, я бы их просто выкинула и быстро поджарила яичницу, но в то время я еще не умела справляться со своими эмоциями.