Волки войны

Бойцы газеты окружные принесли, я на стеллаж лег, Лыбчук в гамаке. Смотрю, встает! Надевает свои шлепанцы. Спрашиваю, куда намылился? А он берет газету, говорит: до ветру, товарищ прапорщик, в овражек прогуляюсь. Меж тем стемнело. Я ему: иди, мол, в сортир. Он в ответ – далеко! Тут, мол, овраг сгодится, не в первый раз. И вышел. Я тоже взял газету, раскрыл, начал читать всякую белиберду, вдруг вопль! Как раз от оврага. И тут же, буквально через какие-то секунды, вваливается Лыбчук. Шары на лбу, рот перекошен, орет:

– Петрович, меня гюрза херакнула!

Посмотрел, точно, на пятке отметки от зубов, покраснение и опухоль пошла. Время весеннее было, змеи тогда, как известно, наиболее ядовитые. Я за аптечку, а найти не могу. Вспомнил, в палатке оставил. Время терять нельзя. И получается, что до лагеря за сывороткой бежать, что до санчасти Учебного центра на летучке проехать. Но в санчасти надежней! Я за руль и в Учебный центр. Пока вез, Лыбчука так раздуло, не узнаешь. Но откачали.

– И в этом все его невезение?

Прапорщик усмехнулся:

– Если бы! Это так, ерунда, случайность. С каждым может произойти, а непруха у него с бабами была. Как какую ни снимет, через три дня с конца капает. Представь себе, втроем в город поехали. В кабаке трех чувих сняли. Посидели, как люди. Одна замужней представилась. Пора и по хатам, позабавиться. Разбираем девок. Лыбчук сразу за замужнюю хватается. И ничего, что она его в барак какой-то потащила, главное – замужняя, значит, безопасная. Ну а мы с корешом, особо не разбираясь, поделили двух остальных. Утром встречаемся на остановке, пивка попили, посмеялись. Лыбчук доволен. А через три дня закапало! Представляете? Нам двоим хоть бы что, а у летехи – очередной трепак. Сам из троих бабу выбрал и опять налетел. Это как расценить? Это уже не случайность. А закономерная вещь.

Копытко повернулся к сержанту-связисту:

– Так вот, намотай на ус, Москалев, в Союз вернешься – поаккуратней с этим делом!

– А че я? У нас девки в деревне здоровые!

– В деревне-то, может, и здоровые. Да смотри, в поезде, по пути домой на какую шалаву с голодухи не запрыгни.

Закончив повествование, Копытко спросил у командира:

– Капитан! Позволь перекурить?

В режиме ожидания, находясь в боевом походе, курение запрещалось, но сейчас, если по уму… Запрелов разрешил:

– Ладно! Только мордой к земле и дым в мох, понятно?

– Ясный палец, ученые!

Разрешение санинструктору принял на свой счет и сержант, уползший в кустарник следом за прапорщиком. Неожиданно пропищала рация. Илья сам включил станцию:

И услышал слегка искаженный помехами голос комбата:

– Я – Первый! Как у тебя?

– Это хорошо! Слушай внимательно и записывай на корочку: утренним облетом самолетов-разведчиков засекли отряд примерно штыков в 70—100 на лошадях в районе Уршенской «зеленки».