Ревность волхвов

Туда же подтянулась и Светка — с двумя новыми бокалами мартини.

…По пути назад мы, вдохновленные лапландской меланхолической дискотекой и дозами спиртного, даже спели в машине «Снег да снег кругом…». На улицах поселка не было ни единого человека, на шоссе, ведущем на юг, в Рованиеми, — ни одной машины. Всюду в отблесках фар блистал один лишь снег. Мы свернули с трассы у бензоколонки, и тут уж, в наших лесах, среди пустых или сонных коттеджей, тишина царила совершенно мертвецкая.

— Спасибо тебе, — прошептала Леся, сидевшая на переднем сиденье, потянулась ко мне и чмокнула в щеку. Я положил руку на ее плечо и постарался превратить братский поцелуй в нечто не столь целомудренное. Однако она вырвалась, засмеялась: «Хватит! Хватит!» — и выскочила из машины. Света с заднего сиденья вежливо сказала мне «спасибо» и «спокойной ночи». Через минуту обе они исчезли в домике. Свет в нем был уже погашен, мерцала лишь новогодняя гирлянда в окне.

Сегодняшний день, первый день расследования, вместил слишком многое, и мне, впервые за поездку, не хотелось писать в свой ЖЖ, что случилось нынче. Начну — ведь затянет, и засижусь до утра, а сейчас уже первый час ночи, наступило четвертое января. А мне еще надо подобрать и распечатать карточки наших девушек, чтобы завтра предъявить их моим новым друзьям — мордоворотам.

Я заглушил двигатель и вышел на волю покурить — я берегу свое любимое авто и без крайней необходимости стараюсь в нем не дымить.

Тишина была такой, что аж закладывало уши. Днем в здешних местах порой слышалось слабое подобие шума — с горы или, напротив, с дороги, ведущей в Рованиеми. Сейчас же, ночью, тишь была настолько абсолютной, что, казалось, холодные звезды потрескивают на небосводе, подобно огонькам электросварки.

Я знал из физики об абсолютном ноле температур. Здешние места претендовали на абсолютный ноль звука.

Пар изо рта вместе с дымом сигареты улетал прямо в небо.

И тут раздался короткий скрип двери, и на крыльцо коттеджа кто-то вышел. Я обернулся. Пуховик наброшен на плечи, тонкая рука цепляется за притолоку, нога неловко отставлена. Женя. Женя Горелова. Красавица в духе неореализма. В груди у меня екнуло.

— Не спится? — спросил я ее.

— Да, Петька храпит, — проговорила она с досадой. — А вы на машине катаетесь, Иван? — спросила она с завистью, кивнув на мой еще не успевший остыть лимузин.

— А я уже четвертый день сижу здесь безвылазно, — без досады, но с грустью промолвила она.

Я, кажется, уже писал, что, когда я общаюсь с женщинами — тем более с теми, к кому неровно дышу, — мои слова и действия часто опережают мысли. Рассудок пасует перед желанием. Я не подумал о Лесе, которая внутри, в домике, и наверняка еще не спит и может видеть нас в окно. Тем более наплевать мне было на гореловского мужа.