Пляски с волками

Усаживаясь, Эльза бросила на него любопытный взгляд, но, конечно же, не узнала спину в цивильном пиджачке – а волосы у него за месяц стали гораздо длиннее обычной офицерской прически.

Я всего-навсего хотел ее немного прокачать, чтобы познакомиться с ее манерой разговора. И затягивать словесную игру в кошки-мышки не стоило.

И я громко произнес условленную фразу:

– Пожалуй что пора…

Крамер повернулся, прошел к столу и неторопливо уселся справа от меня. Сказал, сдается мне, с легким – и вполне понятным – злорадством:

– Ну, здравствуй, Эльза. Не ожидала, что вновь увидимся? Не знаю, как бы к этому отнесся покойный Эрни Гильферинг, но вот мне ты гораздо больше нравилась блондинкой…

Эльза напряженно всмотрелась – и от ее румяного личика моментально отхлынула кровь, рот приоткрылся, глаза распахнулись до отведенных природой пределов, стали такими, словно она неожиданно узрела привидение или явившегося по ее душу ангела смерти. Ну что же, такой сюрприз способен ошеломить…

– Герр обер-лейтенант?! – почти прошептала она.

Крамер преспокойно ответил:

– Иногда меня и так называли, но далеко не всегда.

Молодчага, сразу расставил все точки над «i». Да она и сама должна была сообразить: если ее преподаватель свободно и непринужденно держится в моем кабинете, это может означать только одно…"

"– Старшим врать нехорошо, – наставительно сказал я. – Крестили тебя не Оксаной, а Татьяной, вот только крестика ты не носила, в разведшколе по крайней мере. В боге разуверилась или не хотела смущать нежную и трепетную душу любовника-лютеранина?

Ее личико приобрело нормальный цвет, глаза сузились. С лютой злобой уставившись на Крамера, она процедила:

– Как тебя только не разоблачили, мерзавец…

– Я старался, – скромно ответил Крамер.

– Краснопузые…

– Какие пошлости, Эльза… – поморщился я. – При твоей выучке должна бы прекрасно знать, что для нас не оскорбление ни «красный», ни всевозможные производные от него. Что-нибудь другое придумай.

Она запустила немецкую матерную тираду, весьма даже заковыристую и смачную.

– Гильферинг учил? – деловито спросил я. – А чему он тебя еще учил, кроме немецкой ругани и стрельбы, не поделишься? Ну что, получится у нас нормальный разговор?

– Вы оба еще получите пулю, мразь большевистская! Никакого разговора не будет! Я вас ненавижу! Вы разорили отца и довели до петли, убили брата! Вы убили моего Эрнста!

– А ты сама наших не убивала, душа моя? – спросил я. – Знаю за тобой как минимум один случай. Не буду врать, будто мы заговорены от пуль, на войне всякое случается. Но тебе-то при любом раскладе долго не увидеть хренов, а уж немецких – вообще никогда.