Белая субмарина: Морской волк 4-6

 – Но в вашей, товарищ Елезаров, стране показ фильма привел к тому, что «профессия» таких вот интердевочек стала весьма популярной. Как же – красивые машины, красивые меха… А уж в нашей, где полстраны теперь в землянках живет, или в общежитиях по два человека на пять квадратных метров – мало ли как такой фильм отзовется. Вы бы рискнули?

Знаю, что у вас уже иммунитет. Но у нас-то… вот Ефремова вашего прочел, очень понравилось, кстати, надо будет поближе посмотреть на человека, может, он в нашем ведомстве больше пользы принесет, чем в своей палеонтологии. Или больше романов напишет. «Лезвие бритвы» его, по секрету скажу, возможно, очень скоро издадут, слегка доработав и чуть сократив, чтобы реалии вашего времени не вылезали. Но в другой его вещи, кажется в «Часе быка», говорилось, насколько опасными могут быть чужие культуры, идеи, философия. Причем то, что для одного народа в одно время и своих условиях благо – в другой стране, времени, окружении, смертельный яд. И нужна тут огромная осторожность и тщательный анализ, что и как перенимать, выявив полезное. Поскольку из одинаковых предпосылок разные люди совсем разные выводы сделают, исходя из своего воспитания и жизненного опыта.

– Но ведь вы сами говорили про Анечку!

– Анечка, мой дорогой друг из будущего, это отдельный разговор, – широко ухмыльнулся Пономаренко. – Такие, как она, это наш золотой фонд. Наше будущее. Наша надежда. Но, увы, их мало. Зато предостаточно помнящих, что до революции Россия была первой по числу публичных домов в Европе. И далеко не все, знаете ли, там трудились за долю малую – хватало и «золотой молодежи», и дам высшего света, ищущих острых ощущений. Если сейчас показать этот фильм, политически безусловно вредный, поскольку не осуждает явление – как бы у наших «Метрополя» и «Московской» снова не выстроились толпы этой гнуси, которая и сейчас, между нами говоря, до конца еще не искоренена. Это такие, как Анечка, погибают на переднем крае. Да ведь и у вас она погибнуть должна была! А вот те, кто в тылу, и сами жить будут, и детей оставят. И будет в итоге, по вашему Льву Гумилеву, переход в фазу обскурации. Вот те же французы, в ту войну дрались отважно – а в эту, еще до начала, «лучше нас завоюют, чем снова Верден». Лучшие погибли, детей не оставив – и вот результат.

Собеседники помолчали, потом молча же, взаимно друг друга поняв, выпили, не чокаясь. За тех Анечек и Ванечек, что были «золотым фондом» СССР. За тех, кто погиб в бою за светлое будущее, надорвался на стройках, сгинул в партийных интригах. И за тех, кто, избежав всего этого, дожил лет так до восьмидесяти с гаком и увидел крушение всего того, за что они сражались – и на войне, и в мирной жизни. За этих – тоже не чокаясь. Им-то, наверное, пришлось хуже всех остальных.