Волевой порог

— Ты уверен? — Буторин удивленно посмотрел на горца.

— Да, взрывать надо было раньше. Туда, с полкилометра в сторону Пастушьего. Там место удобное. Там большой обвал получится, если взорвать.

— Да, ладно тебе, парень, — усмехнулся Шелестов. — Что ты говоришь. Зачем им идти сюда, если они в километре раньше могли все взорвать? Ладно, ребята, спасибо, что пришли на помощь. А теперь надо Людмилу спускать. Их с Рубиным надо вниз, в долину. Похоронить с почестями. А здесь, под этой грудой камней, лежат еще двое из группы Николаева. Звезду бы на этом монументе поставить, как память. Ну это мы потом сделаем, когда задачу выполним.

Мирзаканов никак не отреагировал на слова Шелестова о том, куда именно шла немецкая группа, погибшая два года назад. Он слушал, как Буторин и Шелестов обсуждали, что сил на спуск других тел сейчас нет. Но нужно подняться снова к подножию южной скалы и сфотографировать убитых. Надо их попытаться опознать, изучить тела. Дальше все работали молча. К вечеру группа спустилась со стены и перенесла тела Артемовой и Рубина к спуску. До темноты их удалось спустить на ледник, а потом распаковали тюки, оставленные здесь заранее, поставили палатку, достали спальные мешки. На примусе приготовили горячую еду.

Шелестов засыпал в спальном мешке, окончательно согревшийся и расслабившийся. Но это были только внешние ощущения, телесные. А внутри его точил червячок вины. Погибли и Людмила, и Валера Рубин. Можно было как-то иначе поступить, спланировать все, чтобы избежать гибели своих помощников? Диверсанты, напавшие на них, появились снизу. Есть основания полагать, что они шли за взрывчаткой, которая осталась наверху. Откуда немцы узнали, что взрывчатка осталась там, где погибла группа? Кто-то рассказал, кто-то из пособников, или случайно просочилась информация? Неосторожно кто-то упомянул, а пособник услышал? Почему немцы в 42-м году прошли мимо удобного места для взрыва и дошли прямо до южной скалы? У них была неверная информация? Или какая-то другая причина?

Доктор Миронов постучал в дверь палаты и, выждав несколько секунд, толкнул ее. Сосновский держал перед собой ученическую тетрадь, смотрел на какие-то рисунки и записи и сосредоточенно грыз карандаш.

— А, Александр Борисович! Заходите! — улыбнулся больной, но по всему было видно, что его мысли сейчас были далеко от этой палаты.

— Как вы себя чувствуете, Михаил Юрьевич? — спросил Миронов, останавливаясь в изножье кровати Сосновского и осматривая его гипс и систему вытяжки.

— Нормально, доктор, — развел руками Сосновский. — Скажу вам честно, что со времени утреннего обхода ничего не изменилось. Хотя хотелось бы, конечно. А у вас вечерний обход?

— Не совсем. — Миронов придвинул стул к кровати и уселся на него.