Волчья тропа

– Давай, – сказала Пенелопа, ставя тарелку на раскладной столик. А потом добавила, помогая сесть на кровати: – Я тебе не только завтрак раздобыла.

– Ты о чем?

Она подняла сумку, стоящую на полу, и достала несколько рулонов белых бинтов, синюю рубашку и упаковку таблеток.

– Это что такое? – Не нравилось мне все это. Я докторов с их ножами и пилюлями терпеть не могла, оттого даже не попыталась скрыть раздражения.

– Я видела, как Джеймс тебя ломом ударил. Могу поспорить, пару ребер сломал. Помнишь, я деньги из карманов у того типа вытащила. В общем, вот они.

Да у девчонки орлиные глаза! Вот уж не ожидала.

– Можно я посмотрю? – спросила она, указывая на мою рубашку.

– Что ты собираешься делать?

Пенелопа мило улыбнулась.

– Помогать.

Ладно, хуже уже не будет. Она начала расстегивать булавки, и у меня вдруг желудок сжался. Я почувствовала, как в ушах поднимается вода, услышала, как отрываются пуговицы. Отмахнулась от этих мыслей и сказала себе, что Кабан больше ничего не сможет со мной сделать. Ни одному мужчине или женщине не позволю так со мной обращаться.

Пенелопа осторожно расстегнула рубашку, и я увидела жалость на ее лице."

"– Тебе стоило убить Джеймса. – Ее глаза блестели от гнева. Вдруг я поняла, что она на несколько лет старше меня. Я-то подумала, что мы одногодки, когда увидела ее в ящике. Наверное, страх превратил нас обеих в испуганных детей. А теперь она выглядела лет на пять старше.

Мне не хотелось смотреть на то, что красавчик сотворил с моим телом. Я и так это чувствовала. Потому перевела взгляд на свои руки, которыми держалась за верхнюю полку, пока Пенелопа разматывала бинты. Новые порезы и царапины – красные линии, которые скоро побелеют и останутся. На память.

Они напоминали мне о разных вещах – одни я хотела бы поскорее забыть, вроде преподобного, другие воспоминания были счастливыми. Например, вот эта тонкая белая линия на предплечье. Я тогда еще совсем маленькая была – скоблила лосиную шкуру и порезалась. Охотник перевязал рану и каждый день менял бинты, как и положено отцу. Или серебристый, почти незаметный шрам от ожога. Мне тогда помогла Мисси – забинтовала руку обрывком ночной рубашки. Впрочем, мысли о ней, теперь, когда я узнала, что произошло, больше не приносили радости. Воспоминания об охотнике и Крегаре перемешались, я больше не знала, что правда, а что нет.

Я дернулась, когда Пенелопа дотронулась до меня. Она провела пальцами, такими мягкими, словно ей никогда не приходилось рубить дрова, по самой страшной части синяка, прямо над ребрами. Я зашипела, как пойманная змея, когда она нащупала эту точку, и она поморщилась вместе со мной.

– Извини. – В ее голосе прозвучала такая боль, словно это в нее ломом ткнули. – Потерпи еще чуть-чуть.