Волчья хватка. Книга третья

— Чем от тебя разит–то, игумен? Запах дурной…

— Да уж не благовониями мы тут пропахли, — подтвердил тот. — Не ладанным духом.

— А чем ещё?!

— Братия от восхода до заката с топорами не расстаётся. На службе кулаками крестится. Персты по чину не слагаются, заскорузли…

— С топорами? — отвлечённо и подозрительно спросил митрополит.

— Так ещё шестнадцать скитов рубим, четыре башни вежевых, что татарва спалила, и три часовенки. В баню ходить каждодневно устав не велит. Нечего баловать тело…

— Да ты же трапезничал с чесноком! — Алексий брезгливо отодвинулся.

— На дух не переношу!

— Ровно татарин стал, как из Орды возвратился…

— От инока должен исходить дух благостный — не мужицкий!

— Это не чеснок, святейший, — черемша, — признался игумен. — Весною собираем да мочим, словно капусту. Полезная снедь от заразных болезней. А всё целебное — горькое либо вонькое. Пчёлки эвон с конского пота и мочи соль собирают, а мёд сладкий делается.

Митрополит, возможно, мудрёным его речам внимал, да значения не придавал, отягощённый своим бременем мыслей. Вдруг руку свою протянул и спросил:

— Ты, брат, десницу мою пощупай. Тёплая ли? Живая?

Сергий митрополичью сухонькую руку своей хваткой пятернёй пожал, будто обвядшую срубленную ветвь.

— Вроде горячая… Знать, живой.

Алексий выдернул враз спёкшуюся в кость ладонь.

— А патриарх очи мне закрыл, в саван обрядил и отсоборовал! Да живого на погост!

Почти выкрикнул, отвернулся и стал слушать церковное пение.

— Киприана в митрополиты возвёл? — спросил игумен.

Алексий отшатнулся и перекрестился коротко.

— Тебе–то откуда ведомо? Сие покуда в тайне…

— Догадался, — обронил тот.

— Киприана! — Борода митрополита вспушилась от возмущения. — При мне живом на кафедру возвёл! Ныне Русью болгарин править станет! Сколько же заплатил патриарх Болгарский, Ефимий, дабы к нам посадить Киприана? И сколько сам Киприан?!

— Должно быть, много заплатил, — смиренно предположил игумен. — Сколько ныне дают за митрополичий сан?

Алексия затрясло.

— Одни говорят, три, другие — пять тысяч серебром!

— Добро патриарх взимает мзду. Да ты уймись, брат, я не стригольник.

— Токмо что не стригольник! А во всём ином — еретик!

Настоятель помедлил, дожидаясь, когда Алексий усмирит гнев праведный, пообещал серьёзно:

— Велю послухам келейку тебе срубить. Оставайся.

— В отшельники я не собираюсь! — почти мгновенно заявил митрополит, пристукнув посохом. — И Киприана ни в Киев, ни в Литву не пущу. А Москвы ему и вовсе не видать!

Теперь и Сергий ссутулился от бремени дум. С одной стороны властвовала Орда, ханы и ханши, помыкая волей и нравами русскими. С другой

— Вселенский патриарх Константинопольский, Филофей, без благого слова коего даже епископы не ставились.