Волчья хватка. Книга третья

Последний выхлоп её энергии становился для них смертельным, откуда ещё с древних времён появилось поверье–не приближаться к павшим воинам–скифам и не снимать с них доспехов, оружия, какими бы дорогими они ни были. Говорили, дескать, они и мёртвые вскакиваюти, увидев врага, режут или душат его до смерти. Обобрать сражённого скифа можно было лишь после того, как чёрные вороны выпьют глаза, либо, приблизившись, самому их выколоть.

В битве араксы выживали, в миру не выдерживали его натиска, и начиналось игристое, пенное брожение, как у перезревшего винограда.

Смысл в обрядах существовал, но сами они давно устарели, если он, обручённый, не воссоединился с Оксаной, хотя даже отпраздновал Манораму, если, выведенный из Сирого кукушкой, по уставу будто бы самой судьбой наделённый невестой, он остался отроком, которому нельзя выйти на боярское ристалище. Несмотря на поражение, Сыч нашёл способ, отбил избранную и названую, причём честно: пробудился от её любви, незваным явился в вотчину и выкрал Дарью. И она пошла с ним, ибо ощутила себя не чьим–то подарком судьбы, не кукующей птицей без своего гнезда–завоёванной в поединке.

Можно завоевать, проиграв схватку.

С этими мыслями он спустился к Араксу возле бани, по деревянным ступеням, разделся на ходу и прыгнул в омут. Ледяная вода ожгла тело и показалась горячей, как забраживающий виноградный сок. Речка была мелкой, всего по грудь, даже в подпруженном камнями омуте, однако казалась глубокой, ибо, нырнув, он погружался в непроглядный мрак, хотя солнце было в зимнем зените.

Холод снял колдовские чары обряда, вытряхнул всё лишнее, порождённое теплом, негой и хмелем. Только ощущение стягивающей шёлковой нити на голове исчезло, и всё равно когда он вышел на каменистый берег, не чувствовал своего тела, словно в состоянии Правила. Однако в тот же час приземлился, испытав тяжесть: его одежды на лестнице не было, в том числе и ботинок!

Мало того, что русалка спалила цивильную одежду, теперь утащила и казённую, армейский камуфляж, всё, вплоть до кальсон, поскольку купался он голым. Ражный расценил это как мстительную шутку, примерно такуюже, как с камнем, только на сей раз оказался в более глупом, непотребном состоянии. Он вовсе не опасался предстать перед ней в чём мать родила, но вот невесты в сарае приняли бы его за маньяка, о которых наслышались, живя в миру. В любом случае перед целомудренными девами он бы оказался смешными беззащитным, как перед рассыпавшейся бочкой.

—Выйди, покажись, — негромко позвал он. — Ты же сейчас видишь меня, русалка?

И осёкся, вспомнив, что вместе с одеждой пропало и материальное свидетельство существования призрака–клок рыбьей кожи. Получалось, говорил сам с собой…

—Ладно, сочтёмся, — пообещал Ражный и побежал по ступеням вверх.