Волчья хватка. Волчья хватка – 2

Скоро Ражный выяснил – инок Гайдамак жив и теперь работает конюхом, его внучка, мать Оксаны, водила верховых туристов конными тропами, а правнучка еще училась в школе и обучала на трехдневных курсах верховой езде вновь прибывших отдыхающих. А жили они в том же самом доме с окнами на склоне горы, откуда открывался вид на десятки километров.

Первую ночь Ражный провел близ этого дома и под окнами, высматривая свою суженую, и был никем из живущих там не замечен. А народу в нем прибавилось: часто выходили две разновозрастных старухи, молодая женщина, чуть ли не до ночи во дворе бегали четверо малых детей, несколько раз появлялся подросток лет двенадцати и вроде бы даже сам Гайдамак. Но Оксану он увидел смутно, сквозь тюлевую занавеску – лишь ее силуэт. Точнее, девушку, схожую по возрасту с ней."

"Дом, вернее, боярские хоромы стояли выше лагеря и хотя были в километре, однако виделись отчетливо даже ночью, поскольку высокое крытое крыльцо было ярко освещено, свет горел во всех окнах, будто там справляли какой-то праздник. Глядя на него, Ражный тосковал и остро чувствовал себя сиротой, более того, в прямом смысле бездомным, и затаенное чувство мести жалило, словно незримая в темноте крапива…

День он проспал на сеновале и еще при свете открыто выбрался на территорию лагеря, чтобы побродить по конюшням и ипподрому: вдруг да объявится нареченная! Конюшни оказались почти пустыми – очередная группа отправилась в маршрут, и Оксаны не было ни на манеже, ни в подсобках, ни в седельной. Зато возле детской беседки, превращенной в овсяной амбар, он увидел инока. Было ему лет сто семьдесят, не меньше, и прошедшие годы никак не отразились на старике: таким и остался, каким помнился – высоким, сутуловатым, длинноволосым и с желтоватой сединой.

– Здравствуй, Сергиев воин, – проговорил тихо Ражный, появляясь за спиной. – Здравствуй, инок.

Он обернулся, долго смотрел на незнакомца выцветшими глазами, после чего поднес ладонь к уху, переспросил:

– Что ты сказал, отрок?

Оказывается, слух потерял…

Ражный повторил приветствие, приблизившись губами к волосатому уху, на что Гайдамак отпрянул, подергал себя за огромные вислые усы.

– Богом хранимые… А ты не Ерофея ли внук? – И по-ребячьи обрадовался, что узнал, внезапно сгреб жесткой, костистой рукой за шею и стал ломать, гнуть с силой к земле, словно вызывал на братание. Мощь была, глаза светились, но памяти уже не хватало, поскольку инок узнать-то узнал, да напрочь забыл, что с правнучкой обручил. На вопрос о ней глаза вытаращил: – Ты про какую пытаешь? У меня их восемнадцать!

– Мне одна нужна, Оксана, – признался Ражный.

– А зачем? Ты что же, знаешь ее? Или как?

– Невеста моя, инок! – засмеялся он.