Любовь-война

Но после того раза, он, разумеется, к сигаретам больше не прикасался… На физическом уровне отторжение выработалось.

Неужели папа и меня заставит курить? Нет, я этого не выдержу! Левчик ведь тогда на самом деле сигаретами баловался, а всего две затяжки за всю жизнь сделала, и то неглубокие. Меня, наверное, со второй сигареты к унитазу прибьет.

- Пап, это не мои… Правда не мои… - блею я, заходя в подъезд. – Мне подкинули!

Ясен пень, что он мне не поверит, но меня прям изнутри подмывает как-нибудь оправдаться. Может, это хоть немного смягчит степень моего наказания? Хоть чуточку?

Когда папа вставляет ключ в замочную скважину, мое сердце ухает в пятки. За все десять минут, что мы шли до дома, он не проронил ни единого слова. А это плохой знак. Очень плохой.

Мы шагаем в квартиру, и стоит входной двери захлопнуться, как отец грубо толкает меня в плечо, направляя вперед. Я даже кроссовки снять не успеваю. Слышу за своей спиной какое-то странное копошение и холодею. От дурного предчувствия мурашки врассыпную бегут от лопаток к затылку, а в следующую секунду слуха касается легкий звон металлической пряжки.

Господи. Только не это.

Оборачиваюсь и вижу, как отец замахивается сложенным пополам кожаным ремнем. Интуитивно сжимаюсь, прикрывая руками голову, а через секунду хлесткий удар обжигает поясницу.

- Пап, пожалуйста! - верещу я, срываясь с места.

- Ах ты дрянь бессовестная! – не своим голосом орет он, следуя за мной по пятам. – Стоять!

Залетаю к свою комнату и, подгоняемая первобытным инстинктом самосохранения, пытаюсь закрыть дверь. Но отец бьет по ней кулаком с такой силой, что она чудом не слетает с петель. Пячусь назад, с ужасом наблюдая в лице родителя оттенки безумия. Он так зол, что вообще себя не контролирует.

Впечатываюсь спиной в край выступающего подоконника и вместе с этим понимаю, что мне конец. Это не шутки. Он реально сейчас меня искалечит.

Новый замах – и ремень охаживает меня по плечам. Верещу что-то нечленораздельные, захлебываюсь слезами и пытаюсь прикрыться руками от стремительно летящих ударов. Они прибивают меня к полу, оставляя на моей коже пылающие огнем ссадины.

- Пап, умоляю, прекрати, - скулю я, падая на колени, но он, кажется, меня не слышит.

Разошелся на славу. Лупит так, что у меня аж в ушах звенит, что я уже не стою, а полулежу под батареей. Сил на сопротивление больше нет. Отец матерится, обзывает меня оборзевшей малолеткой и обещает выбить из моей головы всю дурь.

Вероятно, у него это получается, потому что через какое-то время я и впрямь перестаю соображать. Больно так, будто меня железом раскаленным пытают, будто кожу живьем сдирают.

- Орест, что ты делаешь?! – неожиданно раздается нечеловеческий вопль матери.

С выражением ужаса она стоит на пороге моей комнаты. Тоже в обуви.