Война за проливы. Призыв к походу

Впрочем, на самом деле этот запрет подполковника Бесоева покидать русскую дипломатическую миссию означал только то, что местный народ, желающий хотя бы одним глазком увидеть сербского принца, стал собираться у ее стен. Как рассказала Анне немного разоткровенничавшаяся прислуга, полиция получила приказ князя Фердинанда отпустить покушавшегося на меня человека, потому что тот был якобы не в себе. И передал он тот приказ через адъютанта князя, генерал-майора Данаила Николаева. Такое глупое решение могло насмерть рассорить Болгарию и Сербию, но мой папа (такой умница!) промолчал, потому что понял, что как раз возмущения и резких слов наши враги от него и ждут. Зато не промолчал Санкт-Петербург: оттуда прислали такую ноту, что она должна была сопровождаться ураганом, небесным громом и градом, который побьет посевы. Недопустимо просто так отпускать человека, только что покушавшегося на наследного принца одной из правящих в Европе фамилий. Впрочем, в самой Софии возмущение было ничуть не слабее, и люди толпились возле представительства, желая увидеть меня собственными глазами, а также послушать, что я еще могу сказать. Несколько таких депутаций я принял в последний день. Я выслушивал извинения, пожимал руки и уверял, что из-за одного сумасшедшего я ни в коей мере не перестану быть сторонником дружбы с Болгарией.

И так было до момента, когда мы на софийском вокзале сели в поезд и отправились в Варну. Наши проводы едва не вылились в грандиозную политическую манифестацию за мир и дружбу между Сербией и Болгарией. Подполковник Бесоев при этом потирал руки и говорил, что так даже лучше: патриотические силы в Болгарии сумеют быстрее сковырнуть князя Фердинанда. Уже потом я понял, что и моя популярность, и непопулярность князя Фердинанда были в некоторой степени обусловлены действиями специальной агентуры, которой руководили люди, являющиеся коллегами Николая Бесоева. Настроения народа искусственно возбуждались, в результате чего трон под болгарским монархом, поставившим себя в зависимость от воли западных держав, ощутимо заколебался. Но Фердинанд в этом сам был виноват. Он правит этим народом в течении двадцати лет – и до сих пор не понял, какие вещи для болгар священны, а какие являются пустым звуком. Впрочем, большой любви я к нему не испытываю: он всегда был австрийской креатурой и при этом оставался себе на уме. А такое до добра не доводит.

В Варне мы сели на русский миноносец и уже к вечеру того же дня были в Одессе. Там нас – правда, без особой помпы, – встретила полковник Антонова. Увидев ее, я сразу понял, на кого хотят быть похожими Анна и Феодора. Казалось, в этой немолодой уже женщине есть некий железный стержень, поэтому выражение «слабый пол» к ней совсем не подходило.