Воин-Врач

Явился ему архангел Михаил с мечом пылающим да повелел признаться в увиденном, снять грех с души, — оригинально трактовал вчерашний экспресс-допрос князь. Но сомнений ни у кого не возникло. — Он-то и поведал, при видоках да тиуне, что слова те записал, о том, как пришёл к ним в корчму, не забоявшись, монах из Святой Софии, да привёз серебра почти четыре пуда. Твоим именем, Егор.

— Не-е-ет! — завизжал Георгий, с которого спесь слетела вся, напрочь, давно. — Наговор! Ложь! Сам измыслил! Он сам от Вселенского патриарха наказы получал!

Да, момент был тонковат, но сработало всё вместе: и легкий гипноз, и красиво, как по нотам, разыгранная постановка. Ну и наведённая правильно паника, от которой митрополит путался и забывал слова что в заутрене, что на обедне. Поди-ка припомни всё, когда доносят, что ближнего верного соратника найти не могут днём с огнём? Да вчера довелось разругаться с проклятым Чародеем. Который потом разговаривал с Богом, стоя с прямой спиной и гордо поднятой головой, единственный на всём Днепровском берегу. Да и на целом свете, пожалуй. И народишко тревожил, что тот разговор передавал из уст в уста на каждом углу, с такими деталями, будто бы едва ли не о скором Страшном суде речь шла, о падении Рима и Царьграда. Не мог знать грек, что людишки те были проинструктированы и расставлены Рысью так, чтоб ни единой возможности мимо пройти у него не было. Потому, видать, и влетел он в горницу уже в расстроенных чувствах. А тут уж и вовсе опечалился, вон, видно по нему.

— Нам, дикарям лесным, Егор, вы все, чужеземцы, на одно лицо, — продолжал дожимать Всеслав. — Я на тебя не подумал только потому, что точно знал, где ты в то самое время находился. Это хорошо, что к страшным доказанным грехам Афоньки ты не причастен.

Митрополит часто кивал и сглатывал, стараясь не возвращаться глазами к мычавшему дьяку."

"— Да срубить ему башку, да и всех делов! — оскалился Рысь, встав так, чтобы Георгию было его хорошо видно. И меч потащил. Медленно. Как и договаривались.

— Думаешь? — с сомнением повернулся к нему Всеслав. Будто бы и вправду раздумывал об этом.

— Чего тут думать-то? Веру предал? Князей развращал алчностью и блудом? С народа последние резаны выжимал? Ну и всё, мне хватит! Давай-ка его мне, княже! — на лице Гната, и так особенно приятностью не поражавшем, проступило уж и вовсе страшное выражение. Георгий заскулил высоко и неожиданно тонко, засучил ногами в таких же, оказывается, красных сапогах, и пополз было на заднице к двери. Но наткнулся на ноги Гарасима, что перетёк от правой стены. И поднял плечистого и крупного грека над полом, как тряпку.

— Отдай его мне, княже! — зарычал он раненым медведем, брызгая слюной из ощеренной пасти на пастыря.

— Тебе-то он на кой? — будто бы и впрямь удивился Чародей.