И один в тайге воин

Своих покойничков атаман с подручными уже обыскали. Тот десяток тел лежал отдельно. После обыска парень стал обладателем сорока винтовок, тридцать две из которых были уже привычные «Арисаки», две — английские «Ли-Эндфилд», пять русских трёхлинеек и три французские, названия которых Мишка не помнил. К тому с бандитов он снял почти полторы сотни серебряных монет, пару мешочков с золотым песком и кучу ножей разного качества.

— Ну, патроны отбил, — буркнул себе под нос парень, выпрямляясь.

— Шли по шерсть, а вернулись стрижеными, — проворчал атаман, крестясь.

— Что с телами делать будем? — повернулся к нему Мишка.

— А что тут делать? — пожал тот плечами. — В воду их, и вся недолга. Неча у станицы бандитский погост устраивать.

— Тоже верно, — пожал Мишка плечами и, ухватив за ноги ближайшее тело, стащил его в воду.

Перекрестясь, казаки занялись тем же самым. Спустя час ничего на берегу не напоминало о полусотне трупов. Пользуясь помощью казачат, Мишка перетащил свою добычу во двор и, одарив пацанов трофейными монетами, отправился завтракать. Самовар у тётки уже давно вскипел, так что, едва умывшись и сев за стол, парень был атакован умиравшими от любопытства женщинами. Настя, отдуваясь и придерживая руками живот, подплыла к столу и, присев, с укоризной сказала:

— Ты зачем на людях на мамку накинулся?

— А чтоб помнила, что ей поручено. Не девчонка, чтобы воротить что вздумается, — отрезал Мишка, строго глянув на притихшую тётку.

Вздохнув, та только покаянно кивнула. Не удержавшись, Мишка поднялся и, обойдя стол, обнял её, поцеловав в щёку.

— Ты пойми, мама Глаша. Я ведь всё не просто так говорю, — улыбнулся он, садясь на место. — Ближе вас троих у меня в целом свете нет никого. А бой — дело опасное. Вдруг недобиток какой найдёт силы на спуск нажать? Пуля — она ведь дура. Летит куда пошлют и разит, званий и пола не разбирая.

— А сам чего же? — тут же вскинулась тётка.

— А самому мне Господь велел шкурой рисковать, чтобы вы жили в достатке, — вздохнул Мишка. — На то и мужик.

— Прости, сыночек. Не сдержалась, — повинилась Глафира.

— Бог простит, — отмахнулся парень. — Ты-то у меня как? — повернулся он к жене.

— А чего мне сделается? — удивилась Настя. — Я ж всё время в доме сидела.

— Чувствуешь себя как? — не унимался Мишка, поглаживая её по торчащему животу.

— Хорошо. Тяжело только, — улыбнулась девушка, прижимая его ладонь к животу. — Толкается. Не терпится ему, — добавила она, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Ты, главное, тяжёлого не вздумай поднимать и о плохом не думай, — буркнул Мишка, чувствуя себя полным дураком.

Живя в деревне начала двадцатого века, не поднимать тяжести было просто невозможно.