Вояж с морским дьяволом

Иногда Тане казалось, что ее допрашивают практически без перерыва, потому что едва ее приводили в камеру и она ложилась на койку и забывалась, как снова раздавался лязг ключей и звучал грубый голос конвоира:

– Садовникова, подъем! На выход!

И ее снова, через многие двери и решетки, приводили в ту же самую комнату, и продолжалось по новой:

Потом кончались вопросы про Чехова и начинались про Ансара:

Отдельные допросы – занявшие, наверное, несколько суток – были посвящены их с Ансаром вертолетному путешествию в Пакистан.

Потом ее начинали спрашивать, кто ей передал оружие и взрывчатку, и как она пронесла их на борт, и где спрятала… А затем, поминутно, что она делала на борту…

И хотя следователи были корректны и ни разу Татьяну не то что не били – не угрожали и даже не повышали голос, и ее сносно кормили и время от времени водили в душ, – но в голове билось одно: «Мне конец… Моя жизнь кончена…» И под аккомпанемент этих мыслей она засыпала и просыпалась, для того чтобы снова отправиться на очередной допрос…

А однажды ее привели во все ту же комнату, и там были оба следователя, и еще один человек в штатском, и он – видимо, самый главный – протянул Тане какую-то бумажку.

– Что это? – спросила она.

– С сегодняшнего дня вы не являетесь задержанной, Садовникова. Мы освобождаем вас под подписку о невыезде. Отчиму своему спасибо скажите. Подписывайте.

Татьяна, еще плохо понимая, что происходит, подписала. Ей протянули другой документ. Она спросила:

– Подписка о неразглашении. Неразглашении всего, что с вами происходило за минувшие два года, начиная со знакомства с так называемым Чеховым.

А второй, молодой, добавил:

– Обе бумаги действительны при одновременном подписании. То есть если вы обязуетесь ничего не разглашать, тогда мы выпускаем вас под подписку.

– А если не обязуюсь?

– Хотите назад, в камеру, Садовникова?

– Тогда ставьте ваш автограф.

…А через полчаса, щурясь от ярчайшего осеннего солнца и ежась на ледяном ветру, она в форме стюардессы, без плаща или пальто, уже стояла у стен изолятора на незнакомой тихой улице и совершенно не понимала, что происходит и что ей делать дальше.

И тут к ней бросился хорошо знакомый, милый, толстый человек, пахнущий одеколоном «Соваж» и болгарским табаком. И Таня упала в эти объятия и впервые за все время со дня полета, одиннадцатого сентября две тысячи первого года, заплакала…

А потом, когда отрыдалась и они с отчимом уже ехали на заднем сиденье такси, Татьяна спросила:

– Валерочка, а какое сегодня число?

– Второе октября, Танюшка.

Валерий Петрович поступил мудро. Он не пригласил ухаживать за дочерью мать – Юлию Николаевну. Ну и правильно: было бы слишком много охов, ахов и бестолковой суеты.