Во временное пользование

И в стороне остаться, когда Княгиня попросила, когда дала слабину и впустила его в свое, личное, не смог.

Знал, что не надо.

Что пожалеет.

Не та это баба, в которую можно вляпываться, не та.

Но не удержался. Не было у него никогда такой.

И не будет.

Она лежала, доверчиво уткнувшись в его плечо взъерошенной макушкой, и тени от ресниц ложились на щеки. Припухшие губы жалобно кривились, словно и во сне она искала защиты. Которую хотелось дать.

Укрыть от всех ее напастей. Решить все ее проблемы.

Ну что тут скажешь?

Розгин, ты попал, конечно.

Но хорошо, что осознаешь это.

Легче будет выбираться.

Когда это все закончится.

Тут Княгиня открыла глаза и сонно посмотрела на него.

И Розгин не нашел ничего лучше, чем спросить про воду.

А потом наплевать на свой вопрос и опять упасть в омут с головой.

Он целовал ее белые, в нежных веснушках, плечи, проводил ладонями по послушно изгибающемуся телу, вдыхал невероятно сладкий запах возбуждения, и понимал, что, пожалуй, просчитался он по-крупному.

Неромантичное утро.

Второй раз я проснулась уже утром.

Хотелось сладко потянуться, потому что все мышцы тела ныли. Хорошо так ныли, очень правильно.

Давно такого не было. Даже не так. Никогда такого не было.

Я улыбнулась с закрытыми еще глазами, думая о том, насколько это необычный опыт. И насколько жизнь моя изменилась.

Буквально за несколько месяцев.

Совсем недавно я была утонченной артхаусной художницей, планировала выставку, участвовала в богемной тусовке Европы.

А где-то здесь в это самое время жил и занимался своими делами этот мужчина. И не думал, сидя в маленьком и не очень презентабельном офисе, что еще пара месяцев, и он будет сжимать в объятиях женщину до такой степени не своего круга, что даже параллельными прямыми-то не измеришь нашу разность.

И тем не менее.

Я потеряла все, оказалась на краю, и не упала только потому, что он подхватил. И удержал своими крепкими руками.

Как когда-то моей прабабке помог прадед. Тоже – совершенно не ее история. Не ее круг. Моя прабабка, воспитанница пансиона благородных девиц, красивая, утонченная, изысканная. Богатейшая наследница. В родстве с императорской семьей.

И мой прадед. Никто. Крестьянская кость. Приехавший в Питер из деревни, работать на заводе.

Это был странный союз, возможный только на сломе эпох, когда все смешивается, когда нити пространства рвутся. И параллельные прямые сходятся, наплевав на геометрию Эвклида.

Я открыла глаза, сонно разглядывая небогатый интерьер избушки. Хотелось в туалет, хотелось пить. И потом опять провалиться в блаженное небытие.

Розгин спал, по-собственнически обхватив меня рукой, прижав к горячему телу. Равномерно дышал в макушку. От этого было одновременно тепло, приятно, безопасно и… Неудобно.