Над пропастью во лжи

Оставался последний шаг, на который девушка никак не могла решиться… Наконец она прищурилась, острым язычком плотоядно облизала губы (движением, некогда подсмотренным у задержанной во время облавы проститутки с Тверской), проворковала многообещающе:

– Может, все-таки договоримся, а?

– Иди ты! – смущенно хохотнул милиционер и добавил очень серьезно: – Правда не могу. Честно.

***Маринка печально брела по перрону. На душе было муторно-гнусно, точно внутри у нее нагадила свора дворовых невоспитанных кошек. Ее мутило и от смоляного запаха дороги, и от мусора, гонимого перронным гулливым ветром, и от суетливой, вечно спешащей толпы москвичей, и от бетонных коробок далеких домов, и от осенней промозглой мороси – от всего, от всего, от всего!

Подумалось неожиданно с щемящей грустью: вот бы бросить все да сесть в поезд. К утру она была бы уже в родных местах. Увидела бы сына, обняла бы его, прижала бы к себе изо всех сил – и осталась бы с ним навсегда, никуда больше не двинувшись, ни за что!

Маринка спустилась в метро (за все время своей пригородно-столичнои жизни она каталась на нем едва ли раза три), села в вагон и поехала куда глаза глядят. Услышав знакомое название станции, вышла на поверхность, огляделась – и узнала зубчатые стены Кремля, кокетливые луковки Покровского собора, плывшую ей навстречу в осенней дождливой дымке Тверскую…

Точно попутным ветром занесло ее сюда…

– Видно, одна дорога мне, – прошептала девушка, вглядываясь в серую штриховку дождя. – Видно, делать нечего…

Не могла она, как мечталось, махнуть на все рукой и сорваться домой. Вспомнила, что нужно кормить троих детей, вспомнила скупое на ласку письмо сестренки – и надумала остаться. Решение пришло само собой, и, чтобы попроситься в развеселую «бригаду» одной из местных «мамочек», оставалось только дождаться вечера.

А пока девушка двинулась вдоль улицы. Ей все равно было, куда идти, лишь бы ветер дул в спину…

Скамейки Тверского бульвара стояли мокрые, пустые; гранитная крошка влажно хрупала под ногами, как разгрызаемое яблоко. Маринка привалилась лопатками к спинке скамейки, спрятала лицо от ветра, опустила усталые веки.

Сидеть бы так вечно, только бы никто не трогал, не будил. Погрузиться бы в блаженную, бездумную дремоту – навсегда, навсегда!

Глаза слипались, голова мягко кружилась, окоченевшие ноги больше не чувствовались…

– Девушка, вам плохо? – послышался рядом участливый голос.

Голос был такой настойчивый, такой сильный… Он выталкивал Маринку из блаженного ничегонедуманья, звал обратно в серый пугающий мир, тащил ее из черного омута забвения…

– Что с вами? Вы слышите меня?

Рядом прозвучал другой голос, более низкий – мужской:

– Она замерзла.