Вне зоны доступа

Дом действительно пытались поджечь.

Первым я увидела отца. Он сидел на коленях, склонившись над…

— Пашка, — выдохнула я.

— Эти люди… они в Валентина Петровича целились, а он им наперерез рванул…

Плач Светы доходил до меня, как сквозь вату. Картинка перед глазами смазалась. И лишь её отдельные фрагменты, словно осколками, врезались в мозг. Побледневшая баба Капа, лежащий под навесом Пашка, кровь… Много крови. Я упала на колени рядом с отцом. Схватила безвольную руку брата, чтобы проверить пульс. Но он не прощупывался. Мой взгляд метнулся к той, кто понимал больше других.

— Он жив, но… — Баба Капа покачала головой и отвернулась."

"— Матерь божья, — прошептала где-то в стороне мама. Тихо плакала Света…

— Скорую… Вы вызвали скорую? — что есть сил заорала я, понимая, что сама не справлюсь. Испытывая дикую, жгучую ярость от собственного бессилия. — Юрия Борисовича? Хоть кого-нибудь!

Я шарила по Пашкиному крепкому телу пальцами, осторожно ощупывая раны. Пытаясь понять, сколько их… Что повреждено? Перед глазами плыло, да, а в ушах… Я не понимала, что это было? Какое-то непонятное… шуршание?

— В скорую звонили. Но ты же понимаешь…

Баба Капа не договорила. Всем присутствующим было понятно, что скорая в наши края доедет нескоро.

— Я ему слова доброго не сказал… За все это время не сказал слова доброго. А он под пули ради меня полез.

Отец потрясенно на меня уставился, и я… я второй раз в жизни увидела, как он плачет. Тихо. И горько… плачет.

Я не замечала, но слезы лились по моему лицу беспрерывным потоком. Или это был дождь?

— Какого черта у вас происходит? Баба Капа позвонила, сказала, что на вас напали… О господи, Валь…

Прибывший на вызов участковый еще что-то говорил, но я его уже не слышала. В тот момент меня не волновало, как случилось то, что сучилось. Я слышала плач… Отца, мамы, Светы. Потом мне на плечи легли теплые руки:

— Все, Ясь… Все. Хватит душу рвать, — прошептал Данил, но я лишь еще сильнее разошлась. Дернула плечом, сбрасывая его ладони, и зло уставилась на бабку:

— Ну-ка, хватит его хоронить! Ты! Ты же… колдунья! Ну? Что сидишь? Давай! Давай… Сделай что-нибудь. Ты же можешь… ты же все можешь, правда?

— А ты?

Я открыла рот, но так и не произнесла ни звука. Просто смотрела… смотрела в черные глаза бабки, не в силах оторваться. И видела… столько всего. Шум в ушах усиливался, голоса в голове ревели. На меня надвигалось что-то мощное, то, что я не могла больше сдерживать.

— Ей плохо, — донесся голос Данила. Его руки снова потянулись ко мне, и я опять их сбросила. Моя кожа стала такой чувствительной, что я не могла выносить касаний.

— Не трогай её… Оставь.

Меня затягивала, затягивала пучина.