Вместе вопреки

Помню, что после этого я с сарказмом спросил: Что дальше, док? Путешествие по своим прошлым жизням? Обмен телами?

Ольга Юрьевна тогда лишь закатила глаза и авторитетно заявила, что такого не бывает.

Однако сейчас, глядя на голубые глаза своего сына, я кажется, вполне реалистично перемещаюсь в тело Алисы и вижу все наши встречи за последнюю неделю с ее точки зрения.

Вижу свой холодный насмешливый взгляд, когда я сообщаю ей, что знал о ее сыне. Издевательскую ухмылку, когда пренебрежительно предлагаю отправить его к дальним родственникам или в детский лагерь, например. И да, очень ярко вижу неприкрытую жестокость, с которой я заявляю, что мне наплевать.

Неверие. Осознание. Шок. Все эти эмоции проходят насквозь, чтобы затем опять пронизывать меня с новой силой. Снова и снова. Влет вылет. И каждый раз словно удар под дых.

Солнечное сплетение полыхает каким-то ядовитым огнем, будто кто-то от души плеснул туда кислоты. Как так, черт возьми, получилось? Как я так облажался?

Метаю растерянный взгляд между двумя мальчиками. Они примерно одного возраста. Друзья? Соседи? Твою мать!

Саяра Даяновна помогает Алисе с Тимуром, а она, наверняка, помогает ей с внуком. И когда я видел как они выходят из машины был как раз один из таких случаев.

Я ведь ехал с ней поговорить, ехал, нахрен, выяснить все насчет ребенка. Поверил, что сын от меня. Внушил себе. Нарисовал какую-то картинку. И как же больно было падать на землю. Хотя, судя по нынешним ощущениям, прошлое падение было не таким скоростным и длинным. А вот сейчас я, кажется, пробил земную кору и на всей скорости мчусь к раскаленному центру земли. Потому что не только кожа, все внутренности полыхают от адского пламени. И если в прошлый раз я злился на Алису, то сейчас мне некого винить кроме самого себя. И наказывать нужно себя. Но как? Так как я сам себя наказал, никто уже не сможет. Пять лет! Пять лет жизни моего ребенка. Пять лет моей жизни без него! И эта неделя… Своими действиями, своими словами я, наверняка, оттолкнул Алису еще дальше, чем шесть лет назад. Я убедил ее в том, что мне наплевать на сына. На нашего сына.

Хочется выть. Громко.

Рвать на себе волосы. Клочьями.

Биться головой о дерево. Сильно. Вот этот дуб, кстати, вполне подойдет.

Но нельзя. Не сейчас.

Тимур и так смотрит на меня настороженно. Второй мальчик, Костас, так вообще дрожит."

"— Я друг Алисы, — обращаюсь к ним обоим. Голос звучит неправдоподобно, хрипло. Это, наверное, потому что сам себе не верю. Ну какой из меня друг? Друзья так не поступают. Любимые — так тем более. А сказать Тимуру правду сейчас — это огорошить его и испугать еще больше.

Интересно, что Алиса ему сказала по поводу отца? Наверняка ведь он у нее спрашивал где папа. Сказала что умер? Бросил ее? Наверное, первый вариант все же предпочтительнее.