Власовцев в плен не брать

– Разобраться бы надо, – неуверенно возразил кто-то из штрафников. – Люди всё же…

– Люди, – усмехнулся Переборов, и страшная гримаса исказила его лицо, конвульсиями дёрнула губы и подбородок, и тут же исчезла. Осталось выражение внутренней муки, которую Переборову, казалось, не вынести, и он вот-вот бросит к ногам винтовку и выйдет из помещения на улицу.

Всем хотелось поскорее вырваться из этой жуткой тишины.

Но Переборов удержал себя. Штык наконец встал на место. Переборов качнул им на уровне середины корпуса и сказал:

– А мы сейчас и разберёмся. В Долбенковском лесу вы мучили мою жену и старшую дочь, а потом всех, вместе со стариками, загнали в овраг и закололи штыками. Я, сын, отец и муж умученных страшной смертью, приговариваю вас к тому же! – И тут же, без паузы, которая, казалось, случись она, ещё могла бы остановить Переборова, ударил штыком крайнего.

Власовец охнул и, хватаясь за ствол винтовки, начал падать вперёд. Но Переборов подпёр его и толкнул навзничь. Потом, точно так же, второго. Третий, бледный, будто осыпанный извёсткой, начал просить не убивать его.

Несколько штрафников молча вышли на улицу. Там закурили.

Фоминых в какой-то момент хотел было стать рядом с Переборовым, приладил к винтовке штык, взял наизготовку. Но что-то не удержал в себе, опустил голову и тоже пошёл к выходу. Терентьев, отталкивая его в сторону, полез вперёд. Он задыхался и рвал пуговицы гимнастёрки, синюшным ртом хватал воздух.

– Вот так с ними… Всё справедливо, – мрачно подытожил Рыкун.

Рыкун вышел последним из отделения Турчина. Сразу закурил и, жадно затянувшись несколько раз, сунул сигарету Терентьеву:

– На, складской, потяни трофейчика. Полегчает.

– Пошёл ты… знаешь, куда!

– Куда?

Терентьев, утирая мокрый рот, тяжело поднимался с земли.

– Это тебе не любовину с костей срезать, – зло усмехнулся бывший полковой разведчик, с неприязнью глядя на мучения бывшего майора интендантской службы. – И не баб за кусок хлеба в тыловых хатах раком ставить."

"Терентьев отвернулся и втянул голову в плечи. Он знал, что ему нечего прятать глаза перед товарищами, что он тоже участвовал в рукопашной, не струсил в трудную минуту. Все это видели. Но он знал и другое: если они выживут в этом бою, который ещё не окончен, и если их не заденет счастливой касательной пулей, то с него, с Терентьева, пожалуй, снимут судимость, а вот Рыкун, получивший максимальный срок, здесь ещё покантуется. Может, потому и злится? Пусть, он имеет на это право. Эта мысль успокоила Терентьева.

Фоминых мучили свои мысли. Докурив, он стрельнул с ногтя в лопухи искрами горящего табака и сказал:

– Пленных добивать… – И махнул рукой.

– Туда им и дорога. Переборов хоть душу отвёл, – тут же возразил Рыкун.