Князь Владимир

Там слуги торопливо меняли вторую дорожку, тоже пропиталась снизу кровью. Терибул сам указывал на стены: брызги крови взлетали выше головы, в спешке не все вытерли. На статуях из белого мрамора кое-где остались алые потеки.

– Тихий, – хмыкнул Вепрь. – Ладно, убирайтесь! Трое суток отдыха. И не попадайтесь мне на глаза, мерзавцы.

Владимир поклонился молча, а Олаф не утерпел:

– Спасибо, отец родной!

По дороге к баракам Олаф огляделся по сторонам. Раннее утро, народ уже выполз на улицы, торгует и меняет, нищие просят милостыню, за ними никто не смотрит. Солнце медленно поднимается, еще чистое, умытое, не замутненное городскими испарениями нечистот.

– А Вепрь хоть и не умнее кабана, а заметил больше!

– Олаф, – сказал Владимир тоскливо, – я вижу, как тебя подбрасывает… Ладно, то были росские мечи. Ну, не мечи, мечи дамасские, но держали их руки русов. И пришли не за головой императора, кому нужен этот кочан на Руси, а за моей. Это здесь всем кажется, что весь мир в благоговейном страхе и трепете смотрит в рот священной особы базилевса! А на Севере где-то важнее конунг, где-то король, на Руси же сейчас все в кулаке Ярополка.

– Да-да, – живо сказал Олаф. – Я слышал. Ты просил отца помочь отстоять свой Хольмград. Тебя этот самый Ярополк изгнал?

– Он, – ответил Владимир, но, помимо тоски и боли, Олаф услышал, к своему удовлетворению, и сдавленную ярость. – Но я хочу вернуться! Пусть сладко ест и мягко спит, но я вернусь. Он меня знает, потому и тогда – помнишь! – перекрыл своими заставами нам дорогу. Потому даже здесь пытается достать меня. Здесь, в Царьграде, целый квартал русов. Торговцы!.. Они же глаза и уши великого князя киевского. А еще, как видишь, и руки.

Олаф довольно заржал:"

"– Хреновые руки! Разучились в тепле да под солнышком держать мечи… Эй-эй, что у тебя из-под панциря течет?

Вязаная рубашка, что торчала из-под железного панциря, стала теплой и мокрой. Когда Владимир отнял руку, ладонь была в крови.

– Красное вино, – сказал он.

– Откуда? – удивился Олаф. – Ты вина не пьешь, совсем как магометанец!

– Да? Тогда с чего бы я чувствовал, будто меня пропустили через камнедробилку?

– Да, это похмелье, – согласился Олаф с напускным весельем, ибо лицо Владимира уже стало бледным и изнуренным. – Пир был на славу, и ты их угостил щедро!

Он даже взялся поддерживать его за плечи. А когда подошли к бараку, навстречу выбежали этериоты, уже все знали о случившемся, подхватили на руки, внесли, поспешно содрали доспехи. Он чувствовал слабость, голова начала кружиться. Вокруг ахали, спорили, деловито оценивали удары нападавших, достоинства и недостатки его доспеха.

Панцирь был во вмятинах, будто по нему били молотом. В двух местах толстое железо не выдержало, зияло дырами.