Частный визит в Париж

– Мне кажется, – продолжала Соня, – что тебе многое здесь непонятно, тебе нужен гид, который мог бы ответить на твои вопросы. Раз уж папа… – Она запнулась. – Я могу взять на себя эту роль.

Максим молчал, не зная, что сказать.

– Если у тебя есть какие-то вопросы…

– Да нет… Я не знаю, право.

Если бы он и хотел задать вопрос, то только один: что это все означает?

– Тебе нравится во Франции? – поддерживала светскую беседу Соня.

– Нравится.

– Здесь лучше, чем в России?

– Почему? – удивился Максим.

– Ну… – Соня повела плечом. – У вас мафия, наркотики, проституция, Жириновский, коррупция, коммунисты…

– У вас тут тоже мафия, проституция, наркотики, Ле Пен, коммунисты…

– Это совсем не то же самое! Во Франции жить безопасно по крайней мере. Спокойно.

– Мы беспокойная нация. «Покой нам только снится», как сказал один поэт. Блок, может, слышала?

Соня отрицательно помотала головой, улыбаясь.

– Значит, покоя вы не ищете?

– По правде говоря, кто как. Люди разные, даже в одной нации.

– Да, разумеется. А ты? Ты из тех, кто ищет?

Вот те на, думал Максим, меньше всего я ожидал философских бесед. Разговор складывался как-то уж очень по-русски, и он снова не понимал, к чему бы это.

– Я? – переспросил он. – Я даже не знаю. Во всяком случае, это не первая из моих забот.

– А для меня покой – самое главное, – сказала Соня.

– Я догадался.

– Вот как?

Максим не ответил. Он не понимал, зачем он здесь. Он не понимал, зачем Соня его удержала. Он не понимал, ведет ли она игру и какую. Сам себе он был более-менее ясен: в нем разгоралась страсть. Из тех, где «ум с сердцем не в ладу», вернее, надо было бы перефразировать: «ум с телом не в ладу». Его тело желало близости с ней, его ум желал отдаления от нее, предвидя все возможные неприятные последствия сближения – муж, разделенность расстоянием и странами, да и вообще бесперспективность чувств… Что касается последних, то, если не брать в расчет обычные эмоциональные завихрения, которые всегда сопутствуют физическому влечению, основным его чувством была злость. Бешеная злость, на себя, на Соню, на свою бессмысленную страсть и нелепую ревность…

Короче, с самоанализом у него было все в порядке. С волей дела обстояли хуже: не слушалась. Отказаться от приглашения – недостало мужества, уйти – не было сил, взять в свои руки разговор и придать ему дружественно-родственную интонацию (пусть неискреннюю, но хотя бы приличную!) – не хватало духу. И вот он сидел, как школьник, отвечая на вопросы, отводя глаза, чтобы не видеть изгиба шеи и мерцания глаз, чтобы не смотреть как зачарованный на розовый уголок свежего рта и на золотистую тень в ямочке на щеке…"

"Он злился на себя, но он себя понимал. Соню же – нет, не понимал.