Частный визит в Париж

Предполагался выбор из ликеров и коньяков; Максим, подумав о так и не открытой водке, которую его хозяева дружно отказались пить, выбрал коньяк и не пожалел – коньяк был дивно хорош, и он смаковал его маленькими глотками, слушая, как Вадим поносил американцев, затоваривших кинорынок «говенной продукцией своих низкопробных сериалов и боевиков», и жаловался на финансирование кино во Франции. Сильви вставляла спокойные замечания, выдававшие ум и вкус, и Максим невольно сравнивал ее с Лидой, с которой он разошелся около года назад…

Он слушал, соглашаясь, – русский рынок, выпущенный на свободу, тоже стал немедленно затовариваться продукцией того же качества – и думал о том, что вот он сидит в гостях у Вадима Арсена, у режиссера, чьи фильмы служили ему эталоном (одним из) еще в студенческие годы, и в те самые годы он даже не смел мечтать встретиться с ним самим, пределом его мечтаний была просто возможность увидеть его фильмы, прорываясь на кинофестивали и закрытые просмотры…

И вот он сидит в гостях у Вадима, просто Вадима, а не господина Арсена, режиссер у режиссера, коллеги… Приятно. Забавно. Занятно… Вадим обладал совершенно заурядной внешностью, с этим его круглым лицом, довольно тщедушным телом, невыразительным тонковатым голосом, и в нем не было ни малейшего старания – по крайней мере, заметного – нравиться, производить впечатление, быть на высоте своего имени, создать имидж знаменитого режиссера – иными словами, казаться лучше, чем он есть. Он был мешковат – но без малейшего усилия быть элегантным; простоват – без всякого желания припустить интеллигентности; староват – без малейшей попытки молодиться. Сказать, что Вадим обладал обаянием – тоже было бы натяжкой, он не был обаятельным в обычном понимании этого слова. Но беседа с ним затягивала, завораживала, словно он брал собеседника за руку и проводил через какой-то ход, и вдруг ты оказывался в другом, особенном мире, который принадлежал Вадиму, который он выстроил – мир его личности. Именно это и привлекало в нем – не обаяние, а сила индивидуальности, вот что…

Максим думал о себе, о своем имидже, из которого он не вылезал и который ему почему-то казался абсолютно необходимым. Он любил нравиться, ему этого хотелось, и он об этом заботился. Юношеский идеал гармоничного человека заставлял его напрягаться: надо было нравиться и как режиссеру, и просто как личности, и как мужчине, причем во всех направлениях – внешность, манера поведения, все, что он делал и как делал, как ставил фильмы и как занимался любовью – во всем было стремление сделать хорошо и красиво.