Виктор Глухов

Благородные аристократы владели почти всем — землями, дворцами, крепостными, их доходы измерялись сотнями тысяч, остальные подбирали крохи. Но были здесь и купцы, как прослойка среднего класса.

Время измерялось примерно как и у нас, но почему должно быть по-другому? Риска — секунда, рида — минута, а час — это час, и в нем — 60 рид. Сутки — это круг, в нем 24 часа. Круг — это время оборота планеты вокруг своей оси. Здешнее солнце называется «светило». Все просто, как у нас.

Незаметно, без происшествий, я добрался до постоялого двора, впитав в себя массу полезной информации.

Я заехал на постоялый двор и слез с коня. Тут же ко мне выбежал мальчишка лет десяти и удивленно вскрикнул:

— Ваша милость, так вы все-таки купили этих коней. Вот славно-то. А я не верил, что их могут вам продать, когда вы отправились их смотреть.

— Возьми коней, накорми и обиходь, — прервал я словоизлияния подростка.

— Не извольте беспокоиться, молодой тан, — поклонился паренек, ухаживающий за лошадьми. — И накормлю, и почищу, и свежей воды дам.

Он забрал у меня поводья и повел лошадей в конюшню.

— Постой, — я порылся в сумке и достал пять дил. — Держи, — кинул я ему монету. — За работу, — пояснил я, глядя на удивленного помощника конюха. — И еще. Знаешь, кто покупает лошадей?

— Конечно, ваша милость. Хряк-лошадник.

— Надо же, хряк и лошадник, — иронично произнес я. — Если приведешь его в течение получаса, получишь серебряк, понял?

— Все сделаю, тан, даже раньше, — ответил мальчишка.

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Вихор, ваша милость, — поклонился он.

— Хорошо, Вихор, я буду ждать полчаса, — сказал я. Открыл дверь и вошел в большой зал постоялого двора.

Зал был действительно большим, заставленным деревянными столами. Увидев эту столовую — а как еще обозвать место, где одновременно может пообедать человек двести? — я почувствовал просто невыносимый голод. Сел за ближайший стол и крутанул в воздухе поднятой рукой. Время было раннее, посетителей, кроме меня, еще не было. Ко мне подошла сонная деваха с подносом и спросила:

— Что угодно вашей милости?

— Есть хочу, — ответил я.

— Для блага́родных, — сказала подавальщица, — отдельный зал. Не изволите ли перейти?

Я посмотрел на нее и сказал:

— Не изволю. Хочу поближе к простому народу быть. Мудрости от него набраться. — Но, глядя на впавшую в ступор девушку, понял: шутка юмора не прошла. — Что есть поесть? — поинтересовался я.

Та продолжала смотреть на меня, открыв рот, и не двигалась. Жена меня всегда ругала за то, что я люблю прикалываться.

— Шутки у тебя солдафонские, — возмущалась она. — Ходить с тобой стыдно.

Вот и теперь я не удержался, достал кинжал и, рассматривая его, тихо сказал:

— У нас в горах, если нет еды… мы едим… наших женщин.