Ветер в кронах

Следил, чтобы порядок за собой оставили да не повредили чего.

— Худая такая женщина, статная? — вытянулась в струнку Катя.

— Вот чего не помню, того не помню, — бросил охранник на землю окурок и растоптал. — Грузовик, вот, помню, частенько у нас бывает. На борту написано «Похоронное агентство «Ангел». А сам «попрошайка» с краном, синий такой. Не то, что ваш, финдибоберный. Это у тебя что за раритет?

С последним вопросом мужчина обратился к Андрею. Катя не стала слушать технические характеристики его запоминающегося ретро-автомобиля. Они со Стефанией отправились по направлению, указанному охранником.

Шли медленно. И поминутно останавливались на главной аллее у каждого внушительного барельефа. Где-то в мрамор был вмонтирован руль, где стоял якорь, где шахтёрский фонарь. Возле одного памятника прикрепили даже акваланг. Оставалось только догадываться, что каждая из этих вещей значит.

На некоторых надгробиях стояли надписи: «Почётный житель г. Острогорска», «Погиб при исполнении долга в Чечне», «Заслуженный шахтёр». Но большинство — фамилия, даты, проникновенные слова скорбящих родных.

— Это твой папа? — склонив голову набок, рассматривала Стефания блестящий чёрный мрамор, когда они подошли к могиле Эдуарда Леонидовича Полонского.

Отец был вырезан в камне как раз с той фотографии, что так нравилась Кате. С аккуратной бородкой и вполоборота к пишущей машинке с круглыми клавишами. Тёплые искорки в его глазах передал даже холодный камень.

«Жаль, что мы не были знакомы при жизни… папа», — мысленно обратилась к изображению Катя, испытывая двойственное чувство: искреннего сожаления и в то же время облегчения, что ей, может быть, повезло его не знать. После чтения дневника отца ей казалось, что он даже хуже, чем писали о нём современники.

И всё же могила стояла чисто убранной, отсыпанная мелким серым гравием. А во врезанном в камень металлическом цилиндре стояли искусственные нарциссы. «Нарцисс поэтический» назывался единственный сборник стихов из всех книг отца. Это были его любимые цветы. И Катя явно знала об этом не одна.

«По крайней мере, кто-то любил его лирику и его талант».

— Писатель, поэт, публист, — не дождавшись ответа, прочитала Стефания.

— Публицист, — поправила её Катя.

— А что значит, публицист?

— Значит, писал про актуальные и злободневные проблемы общества, — посмотрела Катя на девочку, которая так и стояла, склонив набок голову, рассматривая портрет.

— Я тоже хочу стать писательницей, — перешагнула Стефания поводок, ходящего вокруг неё Гастона.

— Как мадам де Лафайет? — улыбнулась Катя.

— Угу, — промычала девочка, когда к ним как раз присоединился Андрей.

— А ты похожа на отца, — сказал он, рассматривая портрет.