Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню

Тогда после уже твоей смерти останется, кому думать и драться.

– Так ты оставлял Грато Эмилю поэтому?

– В том числе. – Сдерживать неуместные порывы сложно, но объятий не будет, не будет даже растрепанной шевелюры. – Хотя важней было убедить всех, что я никуда не делся. Всё, капитан Савиньяк, отправляйтесь в Акону, вы мне здесь без надобности.

– А ты мне во сне не маршал!

– Мне этого и не требуется. – Здесь «подобный Флоху» больше маршала, хоть бы и Первого. – Арно из дома Савиньяк, уходи. Я сказал, ты услышал. Прочь!

2Франческа вышла, не допив свой бокал и оставив на спинке кресла белую, шитую серебром шаль. Она не простилась, даже ничего не шепнула будущей свекрови; она еще могла вернуться, только Марсель не сомневался в обратном. В комнате стало пусто, хотя шесть человек за столом и болтали о всякой ерунде, потому что сейчас ерундой было все, кроме решения госпожи Скварца.

– Граф Дорак оделся со всем тщанием, но в танцах не участвовал, даже в самом первом, – Валме с гордым равнодушием взял оливку, – видимо, обострилась сердечная болезнь.

– Видимо, – откликнулась витавшая в собственных облаках графиня. – Однако это вряд ли что-то серьезное.

– Да, будь иначе, виконт Дарзье отца бы не покинул…

– Просто сегодня не было Арно, – вмешалась Айрис, – вот Дурзье и расхрабрился.

– Виконт Дарзье усвоил преподанный ему урок. – Чарльз, хоть и был влюблен в свою Мелхен, аппетита не лишился, но это как раз не удивляло. Столом Савиньяки, то есть Фарнэби и Валмоны, могли гордиться: сыры и вина прибыли от папеньки, а десерты сотворил бывший дядюшкин буфетчик.

– Проще говоря, мерзавчик испугался до почти порядочности. Напиши об этом Малышу. – Эмиль Савиньяк поцеловал матери руку и вышел, напоследок блеснув мундирным шитьем. Все стало окончательно ясно. Марсель подавил неуместную для будущего соправителя Ургота досаду и перевел взгляд на стол: ближайшая к осененному белой шалью креслу сырная тарелка была на треть пуста. Франческа ценила ароматные деликатесы, чего удивляться возникшему меж папенькой и госпожой Скварца пониманию, а сердце… Способно ли сердце поэта оплакивать потерю женщины, любящей сыры и мундиры? Способно ли оно утешиться средь юных, опять-таки увлеченных мундирами дев, и утопить печаль в вине и суфле?

– Я пойду, – внезапно заявила толком не дожевавшая пирожное Иоланта, – с госпожи графини нас хватит! Айрис, не дергай меня, пожалуйста! Это наше… воспитание – сплошное вранье! Все такие душечки-сюсюшечки… а потом ленты лопаются!

– У вас лопнула лента? – забеспокоился Марсель, которому тактичность девицы Манрик следовало бы приветствовать.