Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню

– Регент и первый маршал Талига задерживается, – со всей торжественностью напомнил бергер, – соответственно, праздничный тост переходит к маршалу от кавалерии и Проэмперадору Олларии герцогу Эпинэ. Мы уже встретили весну, и сейчас самое время сказать о том, что надлежит сделать до следующего снега.

– Да? – застигнутый врасплох Иноходец растерялся, к тому же у него совершенно не к месту и без всякого вина закружилась голова. – Даже не знаю… Ойген, вы скажете лучше меня. Или Валентин…

– Или виконт Сэ, который всегда может выпить за свою шляпу, – барон блеснул зубами, как делал всегда, когда шутил. – Тем не менее я готов завершить тост, но лишь завершить. Наши бокалы мы наполнили, так поднимем их. Маршал, мы вас слушаем.

– Хорошо, – спорить с Ойгеном бесполезно, но что говорить-то? – Я бы хотел… Хотел, чтобы Осенний излом вы… мы все встретили у меня… В старом замке на Марикьярском холме. Разумеется, если мы управимся с Олларией и… со всем остальным.

– Нам придется поторопиться, – сообщил барон, – но это вполне возможно. Я принимаю ваше приглашение и продолжаю тост."

"Мы – я говорю «мы», имея в виду не здесь собравшихся, а всех людей в целом – слишком озабочены сиюминутными делами, чтобы оценить время, в котором нам выпало родиться. Когда клирики клеймят паству за гордыню, они правы, хотя зачастую сами подвержены тому, что якобы порицают. Гордыня – это отнюдь не отказ встать на колени перед изображением Создателя. И не нежелание признать себя жалкой пылинкой, а грехами – то, что велит церковь. От нас зависит довольно, чтобы не считать себя ничтожеством, а отцы церкви способны не только на ошибки, но и на подлости. Их мнение слишком часто меняется, чтобы принимать его безоговорочно. Герцог Придд был прав, высылая из Марагоны оскорблявшего память погибших проповедника.

– Благодарю вас, – Придд вежливо приподнял свой бокал, а Эпинэ невежливо хлебнул из своего. Голова кружиться меньше не стала, как и больше. – Господин барон, я в свою очередь согласен с тем, что самоуважение не может считаться пороком.

– Это очевидно, – с довольным видом подтвердил бергер. – Самоуважение и гордость с гордыней несовместимы и ей ненавистны.

– Ойген, – неожиданно для самого себя вмешался Эпинэ, – так чем все-таки обуян Леворукий?

– Я не готов рассуждать о том, в чьем существовании сомневаюсь, к тому же мы рискуем позабыть о празднике. – Райнштайнер не садился, следовательно, он все еще произносил тост. – Сейчас для нас важно уяснить, что гордыней является осознание себя средоточием мира. Обуянные гордыней не в состоянии за своими делами, замыслами и обидами увидеть главное и общее для всех.