Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню

 – Кримхильде стянула перчатку и голой рукой коснулась рукояти одного из кинжалов. – Мы женщины, наш клык – левый.

– Значит, клык? – усмехнулась алатка, позволяя увлечь себя к левому выступу. – Неподалеку от Сакаци, я там росла, похожие места есть. Река внизу у́же, зато злее, и так по камням скачет, что не замерзает. О… старые знакомые! Я про каменюки.

– Это щедрый дар.

– А что в них такого? – Алатка нагнулась над разлегшейся на пути обледеневшей – и когда успела? – глыбой.

– Они помнят. Мы уйдем, они будут помнить уже и нас; и так до конца времен.

– Ну положим, – ее высокопреосвященства с сомнением поглядела на памятливую глыбу. – Нас, то есть Черную Алати, церковники как только не костерили, но вы тоже хороши!

– Мы, как и вы, варвары. Отцу очень нравится это слово. Сейчас воины принесут вешний огонь, а зимний возьмет пропасть.

– Вниз бросите? – догадалась алатка, перешвырявшая с сакацких круч немало факелов. – Желание не забудьте загадать!

– Вы знаете и об этом?

– А чего его знать? Оно как падучая звезда, только послабей. Зато и видит меньше народа, а просит и того меньше, а лучше курица на двоих, чем телка на тысячу. Вы как хотите, а я загадаю.

– Я буду просить за отца. Слышите?

Не услышать такое мог разве что пень. Подоспевшие волынщики, литаврщики и дудари общими усилиями успешно заменяли ревущую на болотах мармалюцу. Матильда подавила смешок и отступила к самому обрыву – видно оттуда было отлично, а выло малость потише. Кримхильде гостью не покинула, она казалась довольной, словно это не ее лишали пусть и призрачной, но короны.

Музыканты в медвежьих плащах мехом наружу полумесяцем обложили цепной дуб. Вой сменился грохотом, под который в сад парами повалили ронсвикцы, причем одни несли горящие факелы, а другие шли с пустыми руками. Возглавлявший своих молодцов Лауэншельд расстался с мундиром и щеголял в богато расшитом кафтане, который ему шел просто изумительно, да и сама смена огней выглядела красиво. Когда рослый гаунау выдернул из ближайшего гнезда замотавший гривой факел и поднял его над головой, принцесса чудом не заорала по-алатски. Не желающее умирать зимнее пламя билось рыжей хищной птицей, новое, весеннее, отчего-то было светлей и глупее, хотя разве может огонь быть глупым? Он может быть злым, безумным, щедрым, но глупым? Или это детёныш? Огненная дайта трясет ушами… Придумается же такое!

Лауэншельд стал впереди музыкантов, лицом к обрыву. Зарокотали местные барабаны, и обреченные огни прыгнули к низким, прячущим луну облакам. Рядом что-то сказала Кримхильде, потом переспросим… Гаунау, в отличие от алатов, швыряли факелы не вниз, а вверх и вдаль, к середине спящей подо льдом реки. И швыряли высоко: силушки ронсвикцам явно хватало.