Пропавшие без вести

Катя маячила в полумраке, иногда задерживаясь, поджидала, когда Бурнин подойдет вплотную, и прыгала с кочки на кочку, потом останавливалась, и все трое стояли, ревниво, настороженно слушая тишину, которую нарушали только одинокий дергач и лягушки. Иногда они снова погружались выше колен в болото. Тогда Катя давала Бурнину свою сухую, горячую руку, которую ему хотелось не выпускать, а Бурнин в свою очередь протягивал руку Сергею.

— Ну, то самое страшное место прошли? — спросил Бурнин шепотом.

— Оно ночью не страшное, только днем… Давно позади осталось. Сейчас уж придем на место… Вот и тропинка…

— Стой! — неожиданно громко скомандовал голос из темноты.

— Сыр-бор горит, — спокойно ответила Катя.

— Горит, не сгорит, Антоновна! Здравствуй. С кавалерами?

— Витя, что ли? — не сразу узнала она по голосу.

— Так точно, Виктор.

— По твоей же дорожке пришли кавалеры, — сообщила она.

— Кто твоей наговорной водички у колодца испил, тот тебя не минует! — отозвался Виктор. — Значит, тебе они крестнички, а нам браты крестные. Здравствуйте, братцы!

— Здравствуйте, братец! — отозвались Бурнин и Сергей.

— Гордишься, Антоновна? — одобрительно сказал рядом второй голос. — А ты и гордись — скоро взвод твоих крестников наберется!

— И ты тут, Денисюк? — узнала Катя второго из караульных.

— Так точно, Антоновна. Мы все с Витькой вместе… Как вы шли? Хвоста не могли за собой прицепить? — глухо спросил Денисюк.

— Хвост отрубили, в болото кинули, — коротко ответила Катя. — Майор дома?

— Точно так, пока все на месте.

— Ну, пойдемте, Анатолий Корнилыч, — позвала Катя. — Сережа, пошли. Беритесь за руки, а то тут глаза повыколешь в чаще…

Бурнин с прежним радостным чувством опять ощутил ее руку. И когда кончился извилистый путь меж колючих кустов, перед ними открылась уже потемневшая, довольно широкая поляна с тремя-четырьмя едва тлевшими кострами. На ней отдыхали красноармейцы. Их винтовки тут же, на траве, были составлены в козлы. Оказавшись на поляне, Анатолий с сожалением выпустил Катину руку.

«Нет, — подумал он, — все, все в ней удивительно: и горячее, бесстрашное сердце, и сухая, жесткая рука, и сединка, и эта гордость ее…»

— Катя Антоновна, вы? — внезапно окликнул из сумрака леса свеженький девичий голосок.

— Васенька, здравствуй! — отозвалась Катя.

«Мальчишка, а голос девичий!» — подумал Бурнин, но в тот же миг к ним приблизилась женщина, которая обнялась и расцеловалась с Катей.

— Вот твоей матери гости, о которых Степашка вчера говорил, — сказала Катя. — Знакомьтесь, товарищи, — Васенька, Василиса Ивановна. У мамы ее вы вчера в огороде лежали, а братик ее, девятилетний связной, о вас весть в лагерь передал.