Пропавшие без вести

 — И вообще ты мне эту хлебную беллетристику прекрати!

— А что? Тоже в кишочках свербит? — в свою очередь с язвительным сочувствием посмеивался Сергей.

— Нехорошо, товарищ майор! Не могу же я тебе отвечать на равных началах, а ты так ругаешься! Выдержку потерял… Хочешь, пойду в деревню, добуду буханочку?

— Глупый риск! Первобытная пища здоровее всего.

Друзья разрядили часть автоматных патронов, отсыпали из каждого по половинке заряда, чтобы выстрел был тише, и с ближнего расстояния охотились, считая за дичь и грачей, и ворон, и галок.

Опасаясь производить лишний выстрел, они оба стали снайперами автоматной стрельбы.

— Вот бы фашистов так! — говорил Сергей, подбирая грача с отстреленной напрочь головой…

За месяц пути они всего четырежды воспользовались ночлегом в домах. Полученную от одного из гостеприимных хозяев буханку хлеба ели с выдержкой трое суток.

Идти теперь было тяжелее, потому что жадный до оружия Сергей не хотел расстаться ни с одним из своих трофеев.

И вот они подошли к тому заветному селу, от которого оба несли в памяти образ бесстрашной женщины, поившей пленных водою…

Спрятав в укромном месте лишнее оружие, целый день лежали Бурнин и Сергей на задах огородов, наблюдая жизнь оккупированного селения. Отсюда, с пригорочка, из-за кустов, было видно довольно широко во все стороны.

Солдат в селе, казалось, было немного, еще меньше жителей. У школы, у церкви, у сельсовета стояли посты. По главной улице взад и вперед бродили ленивые патрули. У въезда и выезда из села торчали регулировщики. Изредка проходили грузовые и легковые машины. Совсем уж редко, скрипя, тянулись конные подводы с местными жителями. Не слышно было ни кудахтанья, ни лая собак, ни мычания коров — обычных звуков деревни.

Неподалеку от беглецов, не разгибая спины, одинокая женщина молча полола огородные грядки. Она приближалась к ним медленно, не менее часа.

Лежа в крапиве, под тенью куста бузины, разукрашенного алыми гроздьями, разморенные зноем, оба молчали, пока женщина не оказалась почти рядом.

— Тетенька, виду не подавай, что голос услышала, щипли себе травку, щипли, как щипала, — сказал Бурнин.

«Тетенька» не подала никакого знака и продолжала полоть.

— Мы, тетенька, люди из плена. Нам заходить в село страшно, а надо. В какую избу без опаски можно?

— А ни в какую нельзя, всюду немцы. С ума вы сошли! Зима ныне, что ли! Я сама-то в избу не хожу, — ответила женщина, продолжая полоть и не подняв головы.

— А Катя, учительница, жива еще, тетя? — спросил Бурнин.

— Давно не стало, — сказала женщина, не оставляя своей работы.

— Тетя, если вы нас продадите фашистам, то мы вас расстреляем. Смотрите, у нас автоматы…

Женщина оглянулась на ствол, торчавший из бузины.