Пропавшие без вести

На следующий день он попросил нового друга помочь ему слезть с повозки, чтобы немного пойти пешком.

— Размяться? — довольный, спросил санитар. — Хорошо! — окал он. — Разомнитесь, товарищ военврач третьего ранга, как тебя звать-то?

— Вот и добро, Михайло Степаныч, хорошо! Стало быть, отдышались маленько? Держись за повозочку — легче идти-то!..

Но километра два-три спустя санитар заметил, что Варакину идти все-таки трудно.

— Пожалуй, опять ложитесь, еще поправляйтесь. Ваше здоровье надобно людям.

— Как лошадиное? — пошутил Варакин.

— Нет, подороже, Михайло Степаныч! — серьезно поправил Иван Кузьмич.

Это была, по словам конвоя, предпоследняя ночь этапа перед Смоленском. Шел снег пополам с дождем, люди дрогли и были голодны.

Немцы за десять дней этапа только два раза роздали пшенные концентраты, на троих по пачке. Остальное питание пленных состояло из подаяния местных жителей да из добычи с неубранных картофельных полей…

В эту ночь один из предприимчивых бородачей подкрался с ножом к лошадям санобоза. Дежуривший по обозу Иван Кузьмич заметил его как раз вовремя, чтобы вскочить и опрокинуть его подножкой. На шум борьбы сбежались проснувшиеся ездовые. Чтобы не вызвать стрельбы со стороны караульных немцев, они творили свой суд без шума, но со всей жестокостью, с которой столетиями крестьяне били пойманных конокрадов. Накинув преступнику на голову две шинели, били его сапогами в голову, в грудь и в живот. Он издавал только глухие стоны.

Варакин, проснувшись, не сразу понял, кто там барахтается в рассветной мгле. Исподволь однако же понял, что Иван Кузьмич с товарищами над кем-то чинит самосуд.

— Кого вы там бьете, Иван? — окликнул Варакин.

— Кого надо, Михайло Степаныч! Вредителя добиваем. На лошадь подкрался с ножом. Видишь, маханинки свеженькой захотел, а на людей ему плюнуть — не его, мол, фашисты застрелят, а раненых честных бойцов!

— Хватит! Довольно! Бросьте, я говорю! — резко поднявшись, громко окрикнул Варакин.

— Молчи уж, товарищ военврач! Добить его, гада, к черту! — отозвался один из ездовых.

— Добивай топором по башке! — не обратив внимания на врача, решительно распорядился Кузьмич.

— Расступись! — грозно сказал кто-то.

И Варакин услышал в каком-то зловеще распухшем в ушах молчании тяжелый, глухой удар с коротким надсадным выдохом дровосека…

— Вот и споры покончены! — буднично окая, произнес Иван. — Давай, робята, оттащим его к стороне, — добавил он совершенно спокойно.

Кузьмич подошел к повозке.

— Неправильно вы, Михайло Степаныч, вступаетесь за волка за такого… Ведь если бы оголодал человек, от слабости обезумел бы! А он здоровый, проклятый блудень, был диверсант против раненых… Что вы!.. По суду ему бы в такое-то нудное время расстрел.