Пропавшие без вести

Ему предстояло найти среди этих сотен полуживых, недвижных людей очередной десяток уже «готовых» покойников: стащить шинель у каждого с головы, потрясти за плечо, пошевелить, проверяя, жив ли… Трясти всех подряд слишком долго… И, довольный «счастливой» идеей, с дурацкой ухмылкой он выкрикнул:

— Кто умер, ребята? А ну, подымите руки!

Ивану представился его сосед — «жвачный графолог». Уже три дня несчастный каллиграфист не имел сил жевать, в последнюю ночь он пел какие-то молитвы, кричал и стонал до рассвета, а к утру утих. Иван понимал, что это значит. Но сосед лежал тихо, не поднимая руки…

«Хитрит!» — подумал о нем Иван, до которого страшный юмор могильщика уже не дошел.

Если бы заглянуть под шинель, Иван сразу мог бы узнать, жив ли его сосед. Он знал этот оскал, обнажающий зубы и бесцветные десны…

Над головой Ивана послышался отдаленный, глухой голос старшого палаты:

— Эй, санитар, тут еще один…

— Который? — спросил «шутник» санитар.

Балашов почувствовал, как дернули полу его шинели, и тягучая, томительная волна безнадежности и бессилия обняла все существо Ивана. Он не сразу сообразил, что творится, однако знал, что случилось что-то непоправимое. Он смутно ощутил на своих собственных чертах «тот самый», досконально изученный, конвульсивный оскал мертвеца. Убрать его?.. Но даже на это не было сил. Иван не мог управлять ни единым мускулом… Хотел двинуть пальцем — не мог, шевельнуть губами, повести глазами — не мог… Он понял, что его, а не соседа считают умершим, но не мог, да вовсе и не хотел уже ни крикнуть, ни подать какой-нибудь знак: значит, так нужно…

Он услышал, как рядом с койкой по цементному полу царапнули железные ножки носилок.

— Который? Этот? — откуда-то издалека спросил над ним санитар.

Иван почувствовал, как его, подняв за плечи и за ноги, опустили на брезент носилок и понесли…

Его понесли в мертвецкую. Балашов однажды в нее заглянул по ошибке, вместо клозета, когда только начал ходить и не знал еще расположения дверей… Тогда его поразило безобразное нагромождение толстых, как бревна, отечных, и тонких, как жерди, желтых, белых и синих торчащих ног, обтянутые, худые, в пролежнях бедра, судорожно скрюченные пальцы рук, словно хватающиеся за воздух в последней попытке удержаться в жизни…

Это были совсем не те мертвецы, что на полях войны. Там были убитые в борьбе люди, вышедшие на смерть или победу, нередко в самых их позах запечатлелся мгновенно оборванный смертью порыв к бою.