Весь мир театр

– Всё это чудесно, – спокойно прогудел Разумовский, – но кого вы намерены вводить на роль Лопахина?

Ответ у режиссера был готов:

– Поищу кого-нибудь на стороне. Может быть, уговорю Леню Леонидова на временное сотрудничество – из солидарности с нашим несчастьем. Роль ему знакома, переменить акценты для актера его масштаба пара пустяков. А на период репетиций введу Девяткина. Вы ведь, Жорж, текст знаете?

Ассистент с готовностью кивнул.

– Вот и отлично. Симеонова-Пищика и прохожего подыграю сам. А начальника станции можно вообще выкинуть, у Чехова он ни слова не произносит. Прямо сейчас и начнем. Прошу всех открыть папки.

В эту минуту дверь (сидели в артистическом фойе) скрипнула.

– Кто там еще? – раздраженно сказал Ной Ноевич, не выносивший, когда во время репетиции или собрания заявлялись посторонние.

– А это вы, господин Фандорин! – Худое лицо режиссера моментально сменило выражение, осветившись обаятельнейшей улыбкой. – Я уж не чаял…

В дверном проеме, держа в руках серый английский цилиндр с невысокой тульей, стоял кандидат на должность драмотборщика.

– Ной Ноевич, мне сказали по телефону, что вы з-здесь, – сказал он с легким заиканием. – Приношу соболезнования и прошу прощения, что беспокою в этот п-печальный день, но…

– У вас есть для меня новости? – оживился режиссер. – Входите же, входите!

– Да… То есть нет. Не в том смысле, а в д-другом, довольно неожиданном…

Вошедший держал под мышкой кожаную папку. Он сдержанно поклонился присутствующим.

Холодно кивнув, Элиза отвернулась и подумала: как неумело он изображает смущение. Вряд ли это чувство ему знакомо. Вчера, в куда более неловкой ситуации, смущенным он не выглядел.

Вчера Элиза была в экзальтации. Рыдала, тряслась в нервном ознобе, не находила себе места. А поздно вечером, охваченная внезапным порывом, помчалась в театр. В руках у нее был огромный букет черных роз. Она хотела, в знак раскаяния и памяти, положить цветы к месту, где умер человек, которого она так не любила и кого невольно погубила.

Дверь служебного подъезда она открыла сама. По теории Ноя Ноевича, театр должен быть не вторым, а даже первым домом актера, поэтому у каждого члена труппы имелся свой ключ. Ночного сторожа на месте не оказалось, но Элиза не придала этому значения. Она поднялась на этаж, где располагались уборные, пошла по длинному темному коридору, вдыхая аромат роз. Повернула за угол – остановилась.

Дверь Смарагдова была нараспашку. Внутри горел свет, доносились голоса.

– Вы уверены, что он остался з-здесь, когда все ушли? – спросил кто-то. Кажется, она уже слышала это заикание.

– Что я, врать буду? Позавчера «Гамлета, принца датского» давали, чувствительная пьеса. После представления господа выпили, пошумели. Ну, это завсегда так. Разошлись.