Без компромиссов: Гонки по вертикали. Я, следователь… (сборник)

Я понял, что ей и в голову не приходит спросить, зачем я еду в Тбилиси.

Хрулев рассказывал мне что-то про Кутаиси, где он лежал в госпитале во время войны, а я сидел в кресле и рассматривал бюст Бетховена, кашалотовые зубы, свечи в модерновых канделябрах, маленькую картину Рериха, стилизованные гравюрки, ноты, разбросанные по темной блестящей спине рояля, дымящиеся в пепельнице сигареты, которые поминутно закуривала и забывала мать. Телефонный аппарат под роялем, старую мебель, ставшую теперь неожиданно вновь самой модной, и думал о том, как бы выглядел наш дом, если был бы жив отец.

Мать сказала Хрулеву:

– Костя, иди подверни огонь в духовке, птица сгорит. Сколько времени сейчас, Стас?

Предотъездная суматоха уже полностью поглотила ее. Я отвернул рукав пиджака и увидел, что часов нет. Забыл. Днем еще на Петровке снял, положил в ящик стола и забыл. Черт, досадно. Не возвращаться же за ними. Я отпустил рукав и сказал:

– Не знаю. Часов нет.

Мать это почему-то очень удивило.

– Как нет часов? – спросила она. – Ты же не маленький. Как ты без часов обходишься?

– Часы у меня вообще-то есть. Я их просто забыл на работе.

– Как же ты будешь без часов? – сильно заволновалась она. – Как же ты время определишь? У тебя же тогда вообще режима не будет? Ведь нельзя же не знать, сколько времени?

– Мама, я буду знать, сколько времени, – сказал я, сдерживая раздражение. – Я ведь не в пустыне, и часы не проблема.

– А как же ты все-таки будешь определять время? – настойчиво допрашивала мать. Я уже пожалел, что сказал про часы.

– Не знаю, мама, не знаю я сейчас, как буду определять время, – сказал я сердито. – Днем я буду спрашивать у прохожих, а ночью определять по звездам.

– Ох, до чего же ты у меня нескладный, – с искренней горечью сказала мать.

Мать вышла из комнаты, а я посчитал дымящиеся в пепельнице сигареты: ни много ни мало пять. Я встал и аккуратно загасил их. Пора идти. Мать что-то искала в спальне, Хрулев возился на кухне, напевая приятным баском: «Тбилисо, Тбилисо, под солнцем Грузии моей...» Мать вышла из спальни, и я увидел, что она плачет.

– Вот возьми. – И она протянула мне часы.

Старые, с облезшей никелировкой, потемневшим циферблатом, еле различимой надписью на нем «ЗИФ», продолговатые узкие часики, такие старые, что сейчас ни у кого и не найдешь таких.