Верный муж

Твой эксцентричный (вполне в твоем духе, кстати) жест с моими письмами сейчас мне кажется смешным, а не трагичным, как в первые дни. Швырнула, бросила в лицо. «Подавись! И ими, и всеми твоими подачками! Чтобы духу твоего не было в моей жизни! Ни духу, ни запаха – даже бумаги. Ничего»."

"Бедная Наташа ползала по полу, собирая эти растерзанные листки. Бросилась вдогонку за мной – что с ними делать? Выкинуть, сжечь? Почему-то стало жалко – и сжечь, и выкинуть. В них вся моя жизнь. С тобой, как это ни смешно! Пришлось взять и увезти с собой. Спрятал на антресоли – жена моя не любопытна и вряд ли их там обнаружит. А вот с твоими письмами получилась вообще странная и загадочная история! После моего внезапного «отъезда» в карете с красным крестом (первый инфаркт) я попросил Виталика Ценского вынуть сверток из моего стола на работе – примерно через десять дней. Они исчезли! Вместе с отцовской готовальней, банкой растворимого индийского кофе, трубкой вишневого дерева и томиком Лермонтова. Представить этого грабителя сложно! Какой вкус и какие разнообразные увлечения! Не дурак, впрочем. А вот письма ему зачем? Из любопытства, наверное. Будет попивать дефицитный индийский, посасывать вкусный табачок и читать – то Михаил Юрьевича, то твои записки! Вот радость-то! Интима в твоих письмах, как ты помнишь, нет – одни только просьбы и пожелания (не попрек – констатация). Никакой «любовной лирики» в твоих письмах не было и в помине. Может, возьмется меня шантажировать? Вымогать деньги? Грозить парторганизацией? Вряд ли! Партийцы канули в Лету, денег с меня, инвалида-инфарктника, много не возьмешь. Да и отбрехаться можно – ни нежных слов, ни признаний в письмах нет. Колготки, лекарства, крем под глаза, краска для волос, книги, журналы, пластинки.

Жалко… Ничего не осталось. Из того, что можно взять в руки и потрогать. Все – в сердце. А память пока со мной. Если не наступит старческая (не дай боже!) деменция! Пока, слава богу, признаков нет. Такая судьба у нашей переписки! Значит, все неспроста! Вижу в этом какой-то мистический смысл. Твои письма исчезли, мои возвращены мне же! Чудеса!"

"Жаловаться тебе сейчас можно – ты, которая так не любит (и это мягко говоря) чужих жалоб, это не прочтешь. А поныть охота. Силы мои на исходе. Чую, что дела неважны. Жена моя тщательно скрывает диагноз и шепчется в коридоре с эскулапами. Заходит ко мне с преувеличенной веселостью, а в глазах тоска и печаль. Понимаю – все падет на ее плечи. Они, плечи, довольно крепкие, но… Правда, видимо, непрезентабельна и страшна. Я капризничаю, извожу ее – несправедливо, конечно. Она все терпит и подтверждает этим свое высокое звание «сильной и терпеливой и очень верной» подруги. И все это чистейшая правда. И жаль ее, бедную, очень жаль.