Верни мне себя

Тогда он ещё мог держать своих чертей в узде, скрывал свои измены, а манипуляции маскировал заботой обо мне. А потом в его жизни появились запрещённые вещества и сомнительные друзья, и он не мог больше держать себя в руках и показал своё настоящее «я».

– Это не имеет значение на фоне той боли, которую ты причинял мне, – поднимаю глаза на него.

И встретившись с его взглядом, чувствую, как меня неожиданно пронзает воспоминание о нашей последней встрече. Я до сих пор помню, какими остервенелыми были его глаза. Я ко многому сейчас отношусь спокойно. К его изменам, пощёчинам и грязным словам. Скажу больше: я смогла простить его за это и отпустить. Но та ночь врезалась в мою память навсегда, по сей день вызывая приступы ужаса.

Артём был похож на зверя, который ослеп от гнева. Орал и крушил всё вокруг, когда узнал, что я нравлюсь его другу, который открыто заявил о желании завоевать меня. Он был убеждён, что мы уже тайно встречаемся и спим, и его крики в какой-то момент переросли в рукоприкладство. И это были не привычные пощёчины и пихания в бок, это были настоящие удары, наполненные яростью и жестокостью. Я пыталась отбиться от него, защититься, убежать, но всё было бесполезно. Он не слышал меня, игнорировал слёзы, крики и мольбы. И в какой-то момент я потеряла сознание от боли и страха. Похоже, это было единственное, что смогло его остановить.

Очнулась я уже вся изувеченная в больничной палате. Врачи диагностировали у меня несколько переломов. Я много месяцев восстанавливалась физически, но ещё дольше я лечилась от эмоциональных травм, которые засели глубоко внутри меня и кровоточили так, что порой казалось, я умру от душевной боли.

Никто, кроме моей семьи, не знал о случившемся. Но даже с ними я не говорила на эту тему, делая вид, что всё прошло и мне уже не больно. Я понимала, что ничья поддержка не поможет пережить этот ужас, и не хотела, чтобы меня жалели. В отличие от Авроры, с которой мы оказались в идентичных ситуациях, в моей жизни не было такого человека, как Симон, который смог бы вытянуть меня из ямы. Мне пришлось справляться самой в кабинете у психолога.

– Снова тот взгляд, – голос Артёма вырывает из этой трясины.

– Вспомнила нашу последнюю встречу, – отречённым голосом произношу я, смотря на шрам на предплечье, который он оставил в ту самую ночь.

Он тяжело вздыхает и, протянув руку, крепко сжимает мою ладонь. Не больно, скорее, так, будто хочет сказать этим жестом: «я хочу прожить эту боль вместо тебя». Как же наивно с моей стороны так высоко оценивать сострадание Артёма.

Я смотрю на этот жест с… обидой? Злостью? Не знаю. Я нуждалась в нём семь лет назад, когда тихо умирала, рыдая в подушку. Сейчас это вызывает во всём моём теле лишь чувство отторжения.

– Нет слов, чтобы оправдать то, что я сделал.