Венецианское завещание

То с теткой, то одну, когда постарше стала.

Соскочив с кровати, Фима прошлепала босыми ногами к столу, на котором стояла ее кургузая сумочка. Порывшись в ней, достала сигарету и зажигалку. Вернувшись в кровать, закурила и долго сидела, глядя в одну точку.

– Однажды она вернулась с вахты… работала на нефтяной вышке поварихой. Я тогда жила у тетки Клавы. Только прижилась, целый год ходила в одну школу, учиться хорошо начала… Мать приехала с одной сумочкой, без вещей и без денег. Зато платье мне привезла в клеточку, с белым воротничком. Такого счастья в моей жизни никогда не было. Она мне ничего не покупала, я всегда в обносках ходила.

Тетка Клава видит такое дело: ни денег, ни благодарности, только в нагрузку к дочери еще одна иждивенка – ее мать. И выгнала нас обеих.

Дайнека притихла. Чем дольше слушала, тем дальше отступали ее собственные беды, которые казались теперь незначительными и надуманными.

Фима затянулась и, глядя на голубоватый сигаретный дым, продолжала:

– Школу бросила, училась тогда в третьем классе. И пошли наши скитания по чужим углам. Есть нечего. А выпить матери всегда давали. Чего я только не повидала тогда… и не передать. Ухажеры материны, собутыльники. Бывало, еще один не ушел, а другой уже в окно лезет, и давай мамашу жизни учить. Кровища по стенам хлещет. А я сижу в углу за шкафом, кричать боюсь, только крышкой по ведру стучу… стучу… стучу… – Фима прикрыла глаза, сдерживаясь, чтобы не зарыдать, потом махнула рукой.

– У вас что, своего дома не было? – осторожно спросила Дайнека.

– Был когда-то, и отец был. Голос его помню, когда он пел. Даже фотографии не осталось, – Фима вздохнула. – Потом мать вышла замуж за Толика. Нормальный был мужик, не бил, не обижал меня. Нормальный… Мать устроилась нянечкой в садик, и нам дали малосемейку. Знаешь, такая маленькая комната, как в общежитии. Но жили мы хорошо, я в школу пошла. Снова в третий класс.

Все шло нормально почти полтора года. И тут мать снова загуляла, пить начала, с мужиком чужим спуталась. Толик, когда узнал, положил ее голову на табуретку и топором примеряться начал, куда половчей ударить, чтоб сразу…

Нас тогда соседи отбили и спрятали. А он всю ночь в коридоре кричал: «Убью!»

Мы два дня просидели, не выходя из соседской комнаты, а когда вышли, Толик уже исчез. Ушел насовсем… и платье мое унес… в клеточку… – не сдержавшись, Фима все же заплакала.

– Потом мать опять уехала на заработки, меня оставила одну, я уже в пятом классе училась. А чтобы было на что жить, пустила квартирантов. Угол в комнате сдала. Но угол почему-то достался мне, а потом и его отобрали. Выгнали меня. Жила у соседки. Хорошая тетка была, жалела меня. В опеку бегала, просила, заявления писала, чтоб квартирантов выгнали. Но они еще целый год в нашей комнатке прожили.