Великое избавление

С каждым новым кусочком головоломки картина становилась все яснее, но тем сильнее становился гнев, который Линли едва мог сдержать. И все же он сделал над собой усилие.

— Ее ждет суд.

— Несомненно. Роберта поправится. Она сможет предстать перед жюри. — Доктор развернул свое кресло так, чтобы видеть группу людей, прогуливавшихся вместе в саду. — Но вы прекрасно понимаете, инспектор, что теперь, когда истина вышла на свет, ни один присяжный не признает ее виновной. Так что можно считать, что справедливость наконец восторжествовала.

Деревья, нависавшие на церковью Святой Екатерины, отбрасывали длинные тени, и внутри здания уже царил полумрак, хотя снаружи еще было светло. Сквозь цветные стекла окон, сквозь неистовый багрянец и пурпур витражей струился окрашенный кровью свет, растекавшийся по трещинам мозаичного пола. Статуи, перед которыми горели тонкие свечи, немо наблюдали за приближением инспектора Линли. Самый воздух казался здесь немым, мертвым. Подходя к исповедальне, сооруженной в эпоху Елизаветы, Линли почувствовал, как его пробирает дрожь.

Он отворил дверцу, ступил вовнутрь, опустился на колени и замер в ожидании. Непроницаемая тьма, вечное спокойствие. Подходящее местечко, чтобы поразмыслить о своих грехах, подумал Линли."

"В сумраке скользнула решетка. Тихий голос пробормотал обычную формулу, молитву несуществующему Богу.

— Слушаю тебя, дитя мое.

До последнего момента Линли сомневался, сможет ли он заговорить: голос ему не повиновался.

— Он приходил сюда, к вам, — начал Линли. — Здесь, на этом месте он исповедовался в своих грехах. Вы давали ему отпущение, отец? Вы чертили в воздухе таинственные знаки, которые освобождали Уильяма Тейса от греха — Уильяма Тейса, который насиловал своих дочерей?! Что вы говорили ему? Давали ему свое благословение? И он выходил из исповедальни с очищенной душой, он возвращался домой, на ферму, и все начиналось сызнова? Так это было, отец?

В ответ он услышал лишь учащенное дыхание, тревожное, неровное — только оно и свидетельствовало о присутствии собеседника.

— А Джиллиан — она тоже исповедовалась? Или она была слишком запугана? Вы когда-нибудь говорили о том, что делает с ней ее отец? Вы пытались помочь ребенку?

— Я… — Казалось, голос священника доносится откуда-то издали. — Поймите, простите меня!

— Это вы и говорили ей? Надо понять, надо простить? А как же Роберта? Она тоже должна была понять и простить? Шестнадцатилетняя девочка должна была смириться с тем, что отец воспользовался ее телом, обрюхатил ее, а потом убил ее ребенка? Или насчет ребенка вы распорядились, отец?

— Я не знал о ребенке! Я ничего не знал! Я не знал! — Слова поспешно слетали с его губ.

— Но вы все поняли, когда нашли тело в аббатстве. Вы чертовски хорошо все поняли.