Великий герцог Мекленбурга

Вот в одно такое войско и я попал. Да чего я вру-то сам себе! Не попал, а сам напросился. Хотел службу царю послужить, ну и выслужиться, конечно, как без этого. Приехали мы в одну такую слободку, выгнали людей из домов их на улицу перед церковью и спрашиваем: «Кому вы, собачьи дети, веруете?» А они нам кротко так, но твердо: «Царевичу Димитрию, сыну Ивана Васильевича». Мы им, понятно дело, плетей, а под плети пытаемся вразумить – дескать, царевич-то в Угличе сам себя зарезал и умер давно.

– Да как тебе сказать, кто-то тверд в своей вере остался, а какие и покаялись, да только никому и покаяние нужным не оказалось.

– Да так, князь, одним хотелось царю послужить, а другим пограбить да поозоровать. Так что сперва плетей, потом дубьем, а потом разошлись – и саблями. Бабы закричали, детишки заплакали, наши кто грабить, кто избы поджигать, кто баб сильничать кинулись. А жители местные – кто бежать, а кто – ровно мученики христианские перед нами, только плачут и Богу молятся. Тут смотрю, воевода наш младенчика у бабы какой-то отнял, за ноги раскрутил – да и об угол. Да так, что кровь до меня долетела. Тут у меня будто пелена с глаз упала, понял, что творю вместе со всеми неподобное и того греха мне век не отмолить. Ну и когда мы назад возвращались, отстал от своих и подался к Дмитрию посмотреть – каков он. Точно ли государь природный?

– Ну и каков он тебе показался?

– Эх, князь, да разве это объяснишь! Я к нему как пришел, сперва не назывался, все думал, присмотрюсь сначала. А на третий день нашелся знакомец и опознал меня, да Дмитрию-то и выдал. Казаки уж колышек для меня строгали, а я Богородице молился, да только он велел меня привести к нему поперву. Ну, я царевичу все как на духу и рассказал, и что Годуновым родня, и что людей, ему поверивших, лютой смертью казнил, и что раскаиваюсь в том злодеянии, однако не знаю, истинный он царевич или самозванец.

– Велел отпустить меня, сказал: «Сам посмотришь, царевич я или нет».

– Ну и что, посмотрел, каков он был?

– Каков, спрашиваешь? Не злой он был внутри, не то что Годунов. К людям своим заботлив был, с пленными без жесточи обходился, отчего многие на его сторону переходили. А если говорить начинал, то люди его слушали больше, чем попа в церкви.

– Ты его прямо святым рисуешь!

– Не-э, святым он точно не был – уж больно девок любил.

– Что, сильно лют был до них?

– Да нет, лютости в нем николи не бывало, говорю же, любил он их, ну и они его, куда деваться. Вроде тебя.

– Ты чего несешь? – чуть не остановил я коня от неожиданного сравнения. – Ты говори, да не заговаривайся!

– А ведь верно, похожи вы с ним, – продолжал не слушавший меня Вельяминов. – Оно, конечно, и лицом, и статью Дмитрий покойный плюгавец против тебя, а вот нравом вы схожи с ним.