Великий герцог Мекленбурга

Пожарский и другие воеводы приезжали смотреть на нашу постройку, качали головами – иные одобрительно, другие смотрели с недоверием, но ничего прямо не говорили.

В ночь перед сражением войска обходили священники, исповедуя и причащая всех желающих. Пришел и к нам невысокого роста худой монах с благообразным, но строгим лицом. Увидев его, мои люди присмирели и, выслушав недлинную проповедь, стали подходить для причастия и благословения. Я при богослужении снял для приличия шляпу и, придав лицу самое постное выражение, стоял тихо и не отсвечивал. Монах, закончив со своей паствой, подошел к нам с Казимиром и спросил негромким, но сильным голосом:

– А вы не желаете исповедаться перед боем?

– Простите, святой отец, – отвечал я за нас обоих, – но мы не принадлежим к вашей церкви. Я лютеранин, а мой товарищ и вовсе католик. Помолитесь за нас сами, если это возможно, ибо божье заступничество нам не помешает.

– Разве ты, сын мой, – обратился он к Казимиру, – не посватался к русской девушке и не обещал ей принять святое крещение?

Я подивился осведомленности монаха, но промолчал, лишь подтолкнув бывшего лисовчика к монаху, – дескать, я тебя предупреждал, теперь не жалуйся.

– Святой отец, торжественно даю обет, что, если Господь пощадит мою жизнь в завтрашнем сражении, я вернусь к вере отцов, – твердым и немного торжественным голосом проговорил Казимир.

Монах удовлетворенно кивнул и, благословив литвина, протянул ему руку для поцелуя, к которой тот с благоговением приложился.

– А ты, сын мой, не желаешь ли исповедаться и покаяться в грехах? – вновь обратился ко мне служитель церкви.

Я немного подосадовал на настырность монаха и кивком предложил отойти в сторону.

– Ладно, святой отец, все же я христианин, а вы священник, и почему бы вам не стать посредником между мною и Господом при исповеди. Только, боюсь, вам будет не слишком приятно слушать меня, ибо я, несмотря на свой юный возраст, действительно немало грешил и мало молился. Так что увы мне, я грешен. Я убивал, прелюбодействовал, случалось, брал не свое и без малейшего стеснения врал людям в глаза, когда полагал это необходимым.

– Скажи мне, сын мой, – сказал мне монах, выслушав о моих прегрешениях. – Верно ли, что ты возвращал в православные храмы похищенные из них иконы и священную утварь?

Я с еще большим удивлением посмотрел на монаха: по всей видимости, этот священнослужитель был совсем не прост и очень хорошо осведомлен.

– Ты полагаешь это грехом?

– Я полагаю грехом то, что вернул далеко не все, что было в моих силах.