Великан

Дело доходит до ремня, потом до ширинки. От злости на самого себя расстёгиваю ее резко, почти рву. Когда облокачиваюсь о столешницу, чтобы удобнее было стаскивать штаны, слышу за спиной какой-то шум. Оборачиваюсь – никого. Да и кто тут может быть? Хотя…

Стоп!

Там, где света с улицы падает особенно много, вижу тень, берущую свое начало за одним из столов. И эта тень подозрительно похожа на тень от спрятавшегося человека. И тень шевелится.

— Кто тут?!

Делаю шаг в сторону тени, едва не падаю, наступив на собственные спущенные штаны.

И все резко меняется.

Мир, до того казавшийся напряженным и замершим в ожидании самого важного в моей жизни момента, в один момент переворачивается с ног на голову.

Под потолком загорается свет – яркий, колючий, отчего я щурюсь, прикрываю ладонью глаза. Но лучше бы закрыть их вовсе, чтобы не видеть, как из-за столов показывается несколько пацанов и девчонок во главе с Платоном.

Первый порыв – закрыть собой Свету. Шаг назад, обернуться – а ее нет. Ну, то есть уже нет, так как спокойно и даже с улыбкой идет к во всю фотографирующим меня «зрителям».

«Она все знала?!»

Разумеется, Света не обнажена. На ней все то же классной платье, что так мне понравилось. Только… я тупо смотрю, как она подходит к Платону, заглядывает ему снизу-вверх в глаза – и тот резко обнимает ее, прижимает к себе и целует так глубоко и жадно, что мне хочется засунуть себе два пальца в рот и сблевать прямо на пол.

Запоздало подтягиваю штаны и кое как корячусь поднять с пола рубашку."

"— Ну, правда, Стасян, - расплывается в широкой улыбке Платонов, прекратив целоваться со Светой. – Нельзя же быть таким лохом. Ты что ли действительно поверил, что она тебе даст? – Он по-хозяйски хлопает девчонку по заднице – и Света пищит, но уж точно не от боли и не от возмущения. – Но это того стоило! Согласись. Светке точно в театральный нужно.

Та только неопределенно пожимает плечами и делает такой доверчиво-невинный взгляд, что у меня голова трещит по швам.

Как можно быть такой?..

Такой…

Даже слова подобрать не могу.

— Я соскучился, малыш, - говорит Платон, глядя на Свету. – Весь вечер только и ждал, чтобы обнять тебя и не спалиться перед Пончиком.

Она приподнимается на носочки и что-то шепчет ему на ухо.

Платон щерится, снова целует ее, но мне уже плевать. Не могу больше тут находиться. Ни секунды, ни мгновения. И мне ведь нисколько не стыдно за то, что стоял без штанов, что стал идиотским героем фото и видео репортажей, что уже через минуту все произошедшее тут станет известно буквально всему выпускному. Мне обидно, до развороченного в кровавую кашу и застывшего в ледяном крошеве сердца обидно. Меня поимели. Целенаправленно, обдуманно, лицемерно.