Вдова его величества

А Катарина уже легла на подоконник, пытаясь нащупать подходящую ветку.

Кто же так слазит? И пришлось ловить. Помогать.

Отпускать и снова ловить. Касаться в темноте ее рук, белых, как лепестки лилии. И опять отпускать их, украв толику тепла. А уже на земле – он успел первым – Кайден подхватил женщину, чудесней которой во всем мире не было, и держал.

Стоял и держал. Просто потому, что мог.

– А… мы так и будем здесь? – поинтересовалась она шепотом. – Прямо под окнами?

– Нет.

Он подготовился. И уже сходил к пруду. Оставил под шиповником плед и корзинку, куда собрал все, что под руку подвернулось. Нет, можно было и кухарку попросить, но она бы не стала молчать. А слухи… Кайден не хотел обидеть ту, что так доверчиво прижималась к его плечу, пусть даже слухами.

И, перехватив тонкие пальцы ее, Кайден сказал:

– Идем.

– Глаза закрывать?

– Тогда я тебя понесу, а то ведь споткнешься.

– Не надо, я сама…

Она шла.

И не отставала. И в какой-то момент сорвалась на бег, словно сбросив разом все путы приличий, ее окутывавшие, и уже почти добралась до пруда, когда все-таки споткнулась и упала. Правда, тотчас перевернулась на спину и раскинула руки, уставилась на небо.

А звезды смотрели на нее. И верно, тоже думали, что другой такой нет. И были правы.

– Земля холодная, – предупредил Кайден, опускаясь рядом.

– И трава мокрая. Но пускай… я хочу, чтобы так… я ни разу вот так… в жизни ни разу, представляешь? Не лежала на холодной земле. И на мокрой траве тоже. И на звезды не смотрела. То есть смотрела… Генрих как-то решил сам составить собственный гороскоп.

– А он верил в гороскопы?

Небо нависало хрустальным куполом, в котором горели искры-звезды. И они были так близки, что, казалось, протяни руку – и сорвешь. Кайден протянул, но не дотянулся.

– Верил. Гороскопы ему обещали долгую жизнь, славные победы и достойного наследника.

Звезды дразнили.

А женщина, головы которой он касался макушкой, тоже руку вытянула:

– Насчет последнего не солгали…

Застрекотали сверчки.

– Какой он?

– Кто?

– Король.

– Который?

– Прошлый. И нынешний.

Наверное, не стоило задавать такие вопросы. Она не любила вспоминать о прошлом и теперь вот руку опустила, оставив звездам небо. Сама же села, обхватила колени."

"– Знаешь, все меняется… там я была другой. Совсем-совсем другой. Тихой. Незаметной. Особенно после возвращения. Думалось, что, если я никому не стану мешать, про меня забудут. И на всех смотрела… тоже будто сквозь мутное стекло. Мне казалось, что он другой. Джон… совсем-совсем другой, ничуть не похожий на отца, а теперь я понимаю, что я все это придумала.

– Тебе он был неприятен?

– Кто? Генрих? Пожалуй, да… он казался мне не просто старым. Древним. Знаешь, на портретах его рисовали… так рисовали, что он казался молодым и сильным. Здоровым.