Вегетация

И темнота стала мягкой, зовущей, и ручей ворковал певучее, и неполная луна словно бы чуть-чуть отвернулась в смущении, и две птицы, хлопая крыльями, пролетели над головой, будто их бросили куда попало, как снятую одежду.

— Пойдём заценим, как там у форвера в кабине? — хрипло предложил Серёга. — Ты же бригадиром хочешь быть, тебе надо знать…

Маринка едва не фыркнула от смеха: Серый наконец-то разродился идеей — надумал, какое местечко ему сгодится… Ладно. Какая разница-то?

А под горой Шапкой в мотолыге, ворочая вещи, метался Егор Лексеич.

— Сколько их? — допытывался он у Мити, вставшего на гусеницу.

— Я не сосчитал… Человек восемь…

— «Человек»!.. — яростно выдохнул Егор Лексеич. — Не люди они!

— Они же вроде безобидные, Бродяги-то эти… — растерянно сказала Талка, суетившаяся у костра. — Траву едят, ветки ивовые… Как звери…

Егор Лексеич принялся передавать Мите через борт автоматы и мощные фонари. Оружие досталось Фудину, Костику, Холодовскому и Калдею.

— Там не обычные Бродяги, а уже лешаки, — пояснил Талке Холодовский, закидывая автомат за спину. — Мы ничего не знаем о них.

— И стаями их никто не встречал, — пропыхтел из транспортёра Типалов.

— А разве они на командировки нападали?..

— А разве все командировки возвращались?

— Лешаки, что ли, их сожрали? — обомлела Талка.

Егор Лексеич с фонарём в руке перелез через борт и грузно спрыгнул.

— Деев, ты с Константином остаёшься на охране, — распорядился он. — Бабоньки, берите фонари…

— Я тоже пойду с вами! — возмутился Костик.

— Заткнись! — отрезал Егор Лексеич.

Серёга в это время подсадил Маринку, и она по скобам ловко поднялась на высокий борт форвардера к выемке в корпусе — к проходу в рулевую кабину. Кабина была как бы наполовину утоплена в туше комбайна; единственная дверь оказалась открыта — Серёге не пришлось её выламывать. Внутри было темно от грязных стёкол, всё заросло травой и прочей дрянью, но Серёга не обратил на это никакого внимания. Они с Маринкой втиснулись в узкое для двоих водительское кресло — теснота лишь воодушевила Серёгу.

Оказывается, он очень хорошо целовался, а руки у него были как горячая вода — везде пробирались и мягко облепляли теплом, будто мокрая одежда. Маринка млела. Она чувствовала, что для Серёги она — огромное богатство, просто сумасшедшее сокровище. И по ласковой, повелительной ненасытности Серёгиных рук Маринка понимала, что Серёга не врёт.

— Тебе ведь не нравился Харлей? — сдавленно спросил Серёга.

Маринка тихо засмеялась. Этот дурак и сейчас не верит своему счастью.

— Харлей — козёл, — прошептала она.

Харлей никогда не был с ней нежен. Он равнодушно и умело брал своё — и ничего не давал взамен.