Вегетация

Но Щука почему-то вцепилась в Серёгу, не отпуская его руки, и вперилась в него.

— Начальник! — негромко окликнула Щука Алабая. — А это не Бродяга! Я Бродяг-то чую! Это брат его близнец! Наебали тебя, командир!

Не вылезая из спального мешка, Егор Лексеич повернулся на правый бок и приподнялся на локте, приложив телефон к уху.

— Ты уж не серчай на меня за поздний звонок, Геворг Агазарыч, — сказал он. — Днём-то завертелся… Всё нормально в бригаде. Ну, давай, ага.

Митя сидел перед бригадиром на коленях. Матушкин стоял поодаль.

— Назипова дошла до Татлов, — убирая телефон, сообщил Егор Лексеич. — Утром её на Белорецк увезут в больничку. Дрочи спокойно, Витюра.

Матушкин молча растворился во мраке.

— Простите, что вот так вот разбудил вас, — на самом деле Митя никакой неловкости не испытывал; наоборот, он даже немного гордился, что может теперь без всякого пиетета поднять Типалова хоть посреди ночи. — И простите, что угрожал пойти в Татлы. Но вопрос надо было закрыть.

— Ещё раз такое выкинешь — вышибу на хуй с бригады, и ебал я в рот, что ты Бродяга, — мёртвым голосом ответил Егор Лексеич и улёгся в спальник.

Митя потоптался на перроне, не зная, что делать, и спрыгнул на рельсы. На душе у него было непривычно легко, спать совсем не хотелось, и тягостная дурнота пока отступила. Митя думал о Матушкине, да и не только о нём. В этих людях — в лесорубах — ещё оставалось что-то хорошее. Заплёванное, неосмысленное, загнанное в дальние углы. И порой оно всплывало, пусть криво и нелепо. Порой эти люди вдруг тревожились о других больше, чем о себе… Порой вдруг ощущали, что есть вещи превыше вегетации: есть любовь, талант, служение… Вещи, совершенно бесполезные в жизни лесорубов, но почему-то всё равно необходимые. Может, ещё не всё пропало? Ещё где-то сохраняются островки человечности?.. Мите хотелось убедить себя, что он отыскал путь, который приведёт его к примирению с судьбой.

С перрона почти бесшумно, как кошка, спрыгнула Маринка.

— Чё спать не лёг? — как бы ни о чём спросила она.

Митя улыбнулся. Пускай Марина сама определит, что ей надо.

— Погуляем? — небрежно предложила Маринка.

Они шли по ночному селератному лесу по колено в папоротниках. Месяц мерцал сквозь кроны, словно каждому высокому дереву в тёмную путаницу ветвей вплели тонкую серебряную нить. Мите показалось, что он погрузился в смолистую свежесть леса будто в радиоэфир: как в многоголосице шумов звучит тишина мироздания, так и в тесноте чащи звучал гул неизмеримого простора. Митя слышал, что лес не умолкает ни на мгновение; он шепчется, бормочет, поучает кого-то, ворчит, тихо смеётся, рассказывает сказки и поёт. Он сам для себя и властелин, и раб, и победитель, и побеждённый, и награда, и возмездие.