Следствие ведут знатоки

 — На казенных харчах девиц забудешь, жену вспомнишь… Ну за что, за что мне это? Я же ничего не знала! Ни в чем не участвовала!

— Не скромничай, душечка. Ты помогала процветанию фирмы. И, конечно, чувствовала, что в доме нечисто.

— Но не до такой же степени! Не до такой же!..

Опустошенный, безучастный лежит Альберт на диване и смотрит в потолок. А отец с дочерью трезво и уже почти дружно обсуждают положение.

— Опасность надо оценивать без паники, — успокаивает себя и Музу Боборыкин. — Судя по вопросам следователя, твердых улик пока нет, только зацепка про Плющевский музей. О том же свидетельствует приватный разговор инспектора с Альбертом. Это ход, рассчитанный на психологический эффект. Когда человека есть основания брать, его берут без выкрутасов. — Он поглядывает на Альберта, надеясь втянуть его в беседу.

— Но Ким, папа, Ким!

— А верно ли ты истолковала? При всей его эксцентричности столь парадоксальный и смелый шаг… Он ведь говорил бессвязно, а ты слушала невнимательно?

— Вовсе не слушала, решила, пьяный.

— Между прочим, наиболее естественный вариант.

— Ох, если бы действительно… Если бы это миновало, и больше никогда, никогда!.. Папа! Алик!.. Алик, я согласна простить, забыть. Сейчас неподходящий момент сводить счеты. Помиритесь и подумайте в две головы, что делать.

— Муза права, Альберт. Пора внять голосу разума. Со своей стороны я готов… я готов первый…

Он приближается к Альберту и протягивает руку. Альберт закрывает глаза.

— Ну Алик!

Оба стоят над ним в ожидании.

— Альберт, конечно, внял бы голосу разума. Но, оказывается, жив еще блокадный мальчишка Алька с Литейного. Сегодня они во мне сцепились, и Алька взял верх. — Он поднимается и отходит в дальний конец комнаты. — А с точки зрения того Альки, ты — гад, каких надо душить! Мертвые между нами.

— Алик, — всхлипывает Муза, — я понимаю… но могилы уже мохом поросли… Лично тебе папа ничего не причинил плохого.

— Есть могилы, которые мохом не порастают, — глухо произносит Альберт. — А лично мне… кто знает. Я пришел сюда когда-то шустрый, голодный и нахальный. Но я был человек и жил радостно, вспомни… До сих пор я шустрый и голодный, но радость я здесь потерял. Я больше не радуюсь. Веселюсь. Изо всех сил веселюсь, иначе в этом доме сбесишься!

— Алик, умоляю, все же гибнет!

Муза плачет навзрыд, и с проблеском теплоты Альберт кладет руку на ее плечо.

— Пойми, Муза… видно, человеку не уйти от того, что в нем есть человеческого. Душа гаснет и твердеет, сжимается — сжимается до зернышка, и это зернышко — Алька с Литейного… У каждого есть предел. Ким дошел до своего предела и взорвался. Твой папаша, какой бы он ни был, не задушит тебя даже ради Рафаэля. Вот так же я не могу задушить Альку.