Ведун. Книги 1-18

С ледника, что ли, течет?

Он набрал пригоршню воды и плеснул в лицо, потом склонился и припал к воде губами — почему-то вдруг проснулась дикая жажда. Зубы заломило, горло перехватило холодом, но он пил и пил, через силу проталкивая в себя обжигающе ледяную воду.

Что-то было не так… Он поднял голову, подождал, пока исчезнет рябь. Из воды на него смотрело заросшее чуть не по глаза бородатое лицо с впалыми щеками. Нечесаные волосы топорщились, как солома на взбитом ветром стоге сена. Середин отпрянул, огляделся, подполз на коленях к лежанке и откинув полотно, замер, не веря глазам. Еловые ветки слежались, примятые его телом, хвоя была желтая… Середин коснулся ее пальцами, и хвоя зашуршала, осыпаясь мертвыми иголками.

— Ква твою мать, — хрипло прошептал Середин, — сколько же я спал?

Упираясь в лежанку, он встал на ноги, сделал шаг к ступеням. Кот зашипел, прижал уши, припал к земле, явно не собираясь его выпускать.

— Да пошел ты! — Середин сделал еще шаг.

Сверху упал луч света, от ворвавшегося холода ведун поежился. По ступеням спустилась какая-то необъятная фигура, закутанная в тулуп.

— Ты далеко ли собрался, соколик? — От Радомши веяло морозцем, лицо было красное, сердитое, но глаза хитро щурились, выдавая, что гнев ее напускной.

— Радомша, сколько я тут валяюсь?

— Скока надо, стока и валяешься. Ложись обратно, слаб ты еще на воздух идти.

— Пусти, все равно выйду.

Бабка подбоченилась, обозрела его с ног до головы.

— Что, так голяком и пойдешь?

Середин растерянно оглядел себя, только сейчас заметив, что одежды на нем нет.

— Так и пойду, — упрямо сказал он.

— Тьфу, — Радомша в сердцах топнула толстой ногой в валенке, — упертый ты, ако баран. Все мужики одинаковы!

Она скинула тулуп, оставшись в рубахе, валенках и меховой душегрейке, накинула его Середину на плечи.

— Заговор сними, да глаза прикрой, — сварливо велела она.

Олег провел рукой, снимая «кошачий глаз», запахнулся и ступил на лестницу. Бабка поддерживала его сзади. Он навалился на дверцу плечом, отжимая ее, та внезапно подалась и…

В лицо ударило белым, искрящимся, морозным. Зажмурившись, Середин из-под ресниц осторожно глянул вокруг. Избушка тонула в сугробах по самые окна, снежные шапки клонили к земле ветки елей и сосен. Верхушки деревьев горели золотом на фоне синего безоблачного неба. Олег хватанул ртом морозный воздух, закашлялся.

— Что это? — просипел он.

— Зима, соколик, зима пришла. Лютень на дворе, али Сечень — кто как говорит. Через две седьмицы Касьяна встречать, а там уж и Навий день. Предков поминовение.

«Мама дорогая, середина февраля», — быстро подсчитал Олег.

— Это сколько же я…

— Ага. Почитай, все проспал: и Солнцеворот, и Сварожки, и Коляды.

— Быть не может!

— Может, может.