Ведун. Книги 1-18

— Наверное, да, — и громко, для всех, добавил: — Коли ночью кто на помощь станет звать — не дергайтесь! Пусть каждый получит то, чего достоин…

Наследник

— Господь всемогущий, вседержитель наш, судья и отец наш небесный, сущее и вечное наше. Прости раба своего за грехи, что собирается он свершить во имя твое, дай ему силы и разум, дай ему волю и знание для дела сего. И будь милостив к деяниям его. Будь милостив, будь милостив, будь милостив…

Ираклий отбил семь земных поклонов, перекрестился, поднялся на ноги, перекрестился еще раз и задернул сатиновую занавеску перед походным складнем, что всегда сопровождал его в дороге. Достал из сундука туго скрученный свиток и, присев возле окна, принялся просматривать его, изучая написанные мелким почерком строки. Время от времени монах закрывал глаза и откидывал назад голову, что-то бесшумно бормоча, потом снова возвращался к тексту. Дойдя примерно до середины, он наконец удовлетворенно кивнул, бросил свиток в сундук, вместо него взял распятие длиной почти в локоть, опять размашисто перекрестился:

— Прости меня, Господи, и дай силы для вразумления дикарей…

После чего вышел из своей комнаты. Слуги, что раскладывали во дворе его отсыревшие в дороге вещи, немедленно согнулись в глубоком поклоне, но монах отмахнулся:

— Работайте. Сегодня я обойдусь без вас.

Толкнул калитку и оказался на улице. Из тупика он вышел на мощеную дубовыми чурбаками улицу, повернул налево, по памяти находя дорогу к северным прибрежным воротам. Русские были ныне не так веселы, как в день его прибытия. Они озабоченно сновали по своим делам, катили тележки и волочили скрутки из влажных кож, выгружали красные мясные полти, предлагали с лотков пироги и копченую рыбу. Но одежды дикари все равно носили яркие, нарядные — словно бросали вызов богу, что отдал жизнь ради них, принимая на себя грехи рода человеческого. Язычники не желали понимать, что смысл жизни каждого смертного — в искуплении своего греха первородного, в молитвах и скромности.

Ираклий накинул капюшон, глубоко надвинул его, словно пытаясь избавиться от еретического зрелища, и ускорил шаг, стуча деревянными подошвами по гулкой мостовой. Четверть часа шел до ворот, от них двинулся по правой дороге — левая, немощеная, вела к портовым складам. Вскоре он в неуверенности остановился перед вратами языческого капища."

"Размерами не уступающее ристалищу для конных состязаний, оно имело степы высотой всего в два роста и чуть более высокие ворота, в которые тек непрерывный человеческий поток, неведомым образом просачиваясь сквозь встречную, не менее плотную реку. Поганые идолища были видны уже отсюда — неохватные, они возвышались над смертными на много саженей, скаля злобные рожи.